I

Прошло десять лет с тех пор, как я, следуя приглашению венской клиники, выступал с докладом на ту же тему перед представителями австрийской психиатрии. (См. «Перспективы психиатрии» Берлин 1930 — гл. 9).

За эти десять лет в области изучения шизофрении проделана ценная работа и кое в чем заметно несомненное про движение. Но, несмотря на это, центральные проблемы; по прежнему остаются неразрешенными, являясь тем загадочным «белым пятном», которое для нас еще недоступно. Учитывая современное состояние наших знаний, было бы безусловно полезно четко обрисовать эти центральные проблемы и внести ясность в рассмотрение их. Ибо разнообразные течения в изучении шизофрении крайне противоречивы и подчас весьма неопределенны. Есть опасность, что в некоторых своих разделах учение о шизофрении станет расплывчатым, утратит четкость, необходимую для точной постановки вопроса, и правильного методологического подхода и сведется в итоге, к широким общим вопросам, не поддающимся клиническому и психопатологическому уточнению. В историческом аспекте эти центральные проблемы коренятся в тех спорах, которые возникли между концепциями Крепелин a и концепциями Блейлера и продолжаются по сию пору: это споры между психологическим направлением и нозологическим. То обстоятельство, что вслед за Кр е пел и ном выступил Бл е йле р далеко не случайно. Внутренняя, необходимость этого, хода развития была уже обусловлена самой Крепелиновой концепцией Dementia praecox , историческим развитием его идей, ведущими тенденциями и принципами обоснования и выделения болезни. И в этом именно следует искать первоисточник всей современной проблематики учения о шизофрении.

Крепелинова концепция Dem . praec . стояла под знаком созвездия Морель, Маньян, Кальбаум. Все ведущие идеи и исходные позиции Крепелина восходят к этим трем именам; то, что создал Крепелин, было синтезом их учений. К Морелю восходит не только само наименование Dem . praec , но и понятие специфического слабоумия, «ступидности», «аффективной тупости и аффективного запустения». Здесь уже исходное состояние выступает в качестве критерия выделения болезни. К Морелю же восходит далее представление об эндогении. Для него это понятие было идентично с понятием дегенерации: эту концепцию Морель и Маньян впервые ввели в психиатрию. Если в наше время Клейст рассматривает шизофрению, как гередо-дегенеративное заболевание и направление, созданное Блейлером—Кречмером подчеркивает значение конституционального фактора при шизофрении, то с точки зрения исторического развития идей, эти авторы преемственно связаны с Морелем. Правда Морель сам, также, как Маньян, строго отделял хронические галлюционаторно-бредовые психозы от этой новой группы. Французские исследователи до сих пор еще следуют этой классической традиции. Этим объясняется то обстоятельство, что Мор e ль не включил в Demence precoce те формы шизофрении, которые сопровождаются бредообразованием (вообще определенным содержанием психотической продукции) и психомоторными расстройствами. Таким образом Dem . pr . Мореля в основном обнимала формы: с симптоматически бедным аффективным оскудением, гебефрении, которые в дальнейшем были описаны Геккером в качестве нозологической единицы.

То, что сказал Крепелин, было синтезом. Но и в нем он исходит из той общей концепции, которая руководила Морелем: из принципиально нозологической установки. Морель воспользовался тем эвристическим требованием, которое ввел в психиатрию Эскироль: он классифицировал психозы в зависимости от причины, течения и исхода. Он этиологически противопоставил, хотя и под другим наименованием, эндогенные и экзогенные психозы и различал в каждой из этих групп острые и хронические формы.

Второй великий предшественник Крепелина был; Кальбаум. Адольф Мейер пишет о нем: «В 1863 г . Кальбаум взялся всерьез за то, чтобы расчистить путь нозологической точке зрения Мореля. Он стремился к окончательному установлению клинико-нозологических единиц, единых заболеваний, с учетом этиологии, течения, исхода и всех соматических и клинических данных, не придавая при этом слишком большого значения психической симптоматике». В клиническом отношении Кальбаум оказался предшественником Крепелина благодаря описанию и выделению кататонии (1863—1874) — точно так же, как Морель — благодаря выделению гебефренических и Маньян — благодаря описанию хронических бредовых психозов. В методическом и эвристическом отношении Кальбаум стал предшественником Крепелина благодаря своему принципу нозологической систематики. В первых, двух изданиях своего классического учебника Крепелин без всяких изменений перенимает у Кальбаума его классификацию психозов и лишь в дальнейшем вносит в нее некоторые изменения. Из четырех больших групп заболеваний которые Кальбаум кладет в основу своей систематики, первая группа - везаний выделяется по принципу прогрессирующего течения. Вторая группа, группа векордий, подчинена принципу ведущего симптома. Третья «группа — дисфрений — выделяется на основании этиологического принципа. Четвертая группа — парафрения — отграничивается по признаку отнесения психоза к определенной возрастной фазе. С точки зрения современной клиники в этой систематике есть элемент искусственности и натяжки: кататония, напр. относится к прогредиентным везаниям, а отнюдь не менее прогредиентная гебефрения попадает к парафрениям, как возрастным заболеваниям, оказываясь таким образом в. одном разделе с пресбиофренией и т. д. Гораздо важнее, однако же, тот вывод относительно психиатрической нозологии, как таковой, который следует сделать из классификационных попыток Кальбаума: не существует единого, всеобъемлющего принципа нозологического отграничения . Разные точки зрения, внутренне ничем: не связанные, располагаются рядом и перекрещиваются. Можно произвольно оказать предпочтение той или другом точке зрения для выделения того или иного заболевания. И еще одно обстоятельство: строго нозологически мыслящий клиницист—в категорической форме предостерегающий от переоценки психологического синдрома (совершенно также, как это делает в дальнейшем и Крепелин), Кальбаум не может обойтись без него и выделяет одну из четырех групп своей классификации именно по признаку ведущей симптоматики. Здесь явно приоткрываются ворота для внедрения психологически клинических установок. Здесь уже до Крепелина создаются предпосылки, из которых вырастает концепция Блейлера.

Крепелин, получивши от своих предшественников это наследство, с необычайной последовательностью проводил в жизнь нозологические принципы Мореля и Кальбаума. Чрезвычайно поучительно проследить, как эти принципы последовательно отражаются в его учебнике от одного издания к другому. Первые два издания целиком стоят под знаком концепции Кальбаума. В 1887 г . впервые сказывается влияние Мореля: Крепелин использует понятие дегенерации и добавляет его к классификационным принципам Кальбаума. В 1893 г . Крепелин устанавливает идентичность Demence precoce Мореля и гебефрении Геккера и в учебнике впервые появляется понятие Dementia praecox — правда пока лишь для обозначения гебефренных форм; кататония и параноидные формы на первых порах еще остаются за бортом. В дальнейшем у Крепелина все большие права приобретает течение болезни, как принцип классификации психозов. Складывается понятие ослабоумливающего процесса, последний обнимает уже не только старые формы везаний, но также и формы слабоумия, обусловленные дегенерацией. Тем самым в германской психиатрии окончательно преодолевается старое традиционное понятие везани игравшее большую роль в. нозологии начиная с Culen \'а и Гейнрота, кончая Гризингером, Нейманом и Кальбаумом (во французской психиатрии понятие «везания» существует и поныне). В 1896 г , Крепелин устанавливает исходное состояние в качестве критерия, решающего вопрос о том, относится ли эндогенный тип течения данного психоза к ослабоумливающим процессам или нет. Тем самым сделан решительный шаг к тому, чтобы отделить эндогенные психозы с слабоумием и без слабоумия друг от друга и, вместе с тем от всех других психозов. На этом этапе своего развития Крепелин убеждается в особом значении, которое приобретает для его нозологической системы маниакально-депрессивный психоз, учение о котором было создано еще Баярже. Это—как бы партнер Dementiae preacocis , это — эндогенный психоз (в смысле Морелевского понятия дегенерации) без слабоумия. Мы знаем, с каким клиническим мастерством Крепелин в дальнейшем разработал эти вопросы —и знаем также, как он в своем увлечении перегнул палку, непомерно раздвинув рамки ман.-депрес. психоза. В 1898 г . наконец, на Гейдельбергском конгрессе, Крепелин делает последний шаг: Dementia praecox , в качестве группы (эндогенных ослабоумливающих процессов, выкристаллизовалась и стала законченной нозологической единицей, обнимающей известную триаду форм.

Казалось, что клиническая нозология одержала полную победу. Наступила эра подъема и воодушевления, равной которой не было пожалуй в истории научной психиатрии. И все же в величественном здании учения Крепелина уже таились те зародыши, которые в дальнейшем побудили подвергнуть сомнению это учение в целом и в частностях. Выделение единой болезни но принципу течения соответствовало нозологической точке зрения. Но течения бесконечно разнообразны. Таким образом необходимо было ориентироваться на исходное состояние , на конечную цель течения, как на основной критерий. Немаловажно, что наименование этой группы содержит слово dementia . Но определение исходного состояния возможно лишь с помощью клинико-психологических методов. Предполагалось, что при исходных состояниях непосредственно имеешь дело с независящими от индивидуальности, специфически присущими болезни, психическими расстройствами, без всяких индивидуальных привнесений со стороны личности больного, с непосредственной данностью церебрального процесса — и только. Но уже Берце обратил внимание на то, что такое мнение ошибочно: речь идет о симптомах дефектного состояния, а не болезненного процесса, как такового. Детальное изучение понятия шизофренического слабоумия, особенно тщательный клинико-психологический анализ, которому подвергли это понятие французы — Serieux , Masselon и Seglas показало, что иногда есть деменция, а иногда нет ее. В одном и том же случае некоторое время есть деменция, а затем почти невозможно ее обнаружить. Спорным оставался вопрос, следует ли придавать большее значение аффективным или интеллектуальным расстройствам. Старое понятие деменции оказывалось слишком узким, приходилось апеллировать к ослаблению функций, которые специально для этой цели конструировались и вводились в арсенал психологии — «концентрация», « concordance » (согласованность), «внутренний контроль», «самонаправление». В настоящее время мы уже знаем, что многие из этих мнимо-дементных являлись больничными артефактами и делаем из этого соответствующие «оргвыводы». К этому присоединились еще случаи с полным исцелением, Крепелин сам на основании своих катамнезов насчитывал ок. 4% таких случаев. Современный катамнестический материал позволяет говорить примерно о 15%. Все эти обстоятельства заставляли отойти от понятия исходного состояния, как критерия нозологической единицы.

Эта роль перешла к «изменению личности». Сколь ни расплывчато и неясно это понятие, сколь ни многообразны определения его — а сюда входят признаки и социальные, и профессиональные, и функциональные, и аффективные и т. д.— все же это понятие порождает новую проблему, которая несовместима с Крепелиновой нозологией: проблему специфических особенностей изменения личности, характерных. для шизофренического процесса. Тем самым в исследование вопроса, вновь вводятся психологические концепции, к разработке которых и приступает Блейлер. Крепелин предпринимал героические попытки, чтобы подойти: к этим вопросам, оставаясь на позициях систематики и нозологии. Когда в отношении галлюцинаторно-параноидных форм было точно установлено, что изменение личности при них ограничивается застреванием в содержании психотической продукции, без каких-либо изменений аффективности и душевной деятельности, тогда К репелин создал: парафрению —нечто колеблющееся, межуточное между параноидной формой Dem , praec . и чистой, параноей — этой: неясной, безплотной конструкцией. Тем самым он, незаметно для самого себя сблизился с французскими авторами — от Маньян а до Serieux и Capgras — значительно углубившими изучение этой области. В плане практическом изучение исходных состояний не обогатило психиатрии, поскольку речь идет о диагностической дифференциации начальных состояний с прогностической точки зрения. Точная прогностика, т. е. то, что прежде всего требует практики от любой клинической нозологии — оказалась возможной разве лишь в отношении гебефрении.

Однако и второе слово, входящее в обозначение этой группы, слово « praecox » постепенно оказывалось несостоятельным. Здесь мы имеем дело с Кальбаумовским понятием возрастного критерия, но в сочетании с критерием течения, критерием ослабоумливающего процесса. Для меньшей части случаев этот критерий оказался ошибочным или, во всяком случае, очень расплывчатым». В общем и целом только в отношении гебефрении возрастной момент сохранил свое значение. Что же касается остальных форм, то все больше накоплялся материал, свидетельствовавший о возможности дебютов до пресениума включительно. Более внимательное изучение ранних форм также сумело представить весьма убедительную казуистику (Сухарева). Заметно пошатнулся также и критерий прогредиентного, ослабоумливающего течения. То и дело встречаются формы с ремитирующим и фазным течением. Описаны случаи (Шврц), когда больной проделывает десятки острых состояний возбуждения с кататонической симптоматикой, продолжающихся несколько дней и полностью исчезающих, без каких бы то ни было последующих изменений личности, без намека на исходное состояние. Пытались изъять эти гиперкинетические психозы из группы Dem . praec . и отнести их к описанным некогда Вернике моторным психозам. Штернберг указал на то, что подобное ограничение невозможно ни теоретически, ни практически.

Все эти наблюдения, не устраняют, однако, критерия течения. Значение его для нозологии остается в силе. Но в практическом применении его возникают такие трудности, что уместно задать вопрос: возможно ли вообще их устранить. Ясперс модифицировал критерий течения, введя понятие «процесса» и тем самым поставив ряд проблем, чрезвычайно важных для учения о шизофрении. Но исторически дело сложилось так, что критерий течения стал оттесняться на задний план, замещаясь другими нозологическими критериями. Последние брались из симптоматологии и носили характер психопатологический — и в этом одна из причин, обусловивших огромное влияние Блейлера. В еще большей степени, чем критерию течения, следует приписать нозологическое значение критериям этиологии и патогенеза. Но в вопросе о патогенезе Dem . praec . Крепелин всегда занимал несколько двойственную позицию. С одной стороны он рассматривал Dam . praec . как эндогенно конституциональное заболевание в смысле Мореля. С другой стороны он был убежден в наличии органического этиологического субстрата в коре мозга. Эти две позиции Крепелина нашли свое отражение и развитие в двух тенденциях позднейших исследователей: с одной стороны обусловленность шизофрении конституциональными факторами, с другой — гистопатология шизофрении. И лишь школа Клейста пытается преодолеть это расхождение, выдвигая особую концепцию. Рассматривая шизофрению как группу гередо-дегенеративных системных заболеваний мозга, Клейст одновременно учитывает и эндогению, и органически церебральное заболевание. И вместе с тем, он, исходя из понятия системности, включает локализационный принцип Вернике в нозологическую эвристику шизофрении. Таким путем Клейст, единственный после Крепелина, приходит к нозологически четкому отграничению шизофрении. Он исходит из представления о том, что наследственно обусловленные тенденции приводят в определенных, локализованных участках мозга к болезненному процессу с разнообразными симптоматическими картинами. Правда, он принужден признать, что гистология до сих пор не сумела установить изменений в определенных системах ц. н. с., но он, все же, считает свою концепцию правомерной. Между прочим он пытается доказать законность своих взглядов, подбирая случаи, где шизофрения. комбинируется с каким либо другим гередо-дегенеративным заболеванием центр. нервн. системы напр. с спинальной мышечной атрофией или с торзионной дистонией (Герц). Эта концепция является в настоящее время не более, как интересной конструкцией. Из этой конструкции для Клейста с неизбежностью возникает следующий вопрос: какие же именно шизофренические манифестации можно связать функционально с определенными участками мозга, что именно поддается локализации. На этот вопрос Клейст отвечает следующим образом: все шизофренические симптомы можно отнести к трем, резко очерченным функциональным сферам, каждая из которых непосредственно поддается локализации: кататонические расстройства, психомоторику гебефренных изменения аффективности и нарушения и распад речи и понятийного мышления. Мы не будем спорить с Клейстом, учеником Вернике, о том, насколько эти три сферы действительно поддаются непосредственной локализации. Мы оставляем также открытым вопрос о том, можно ли все шизофренические симптомы свести к этим функциональным сферам. Мы хотели бы лишь задать один, чисто методологический вопрос: что, собственно говоря, предпринимает исследователь, ставя пред, собой обе задачи? Он занимается не чем иным, как психологическим анализом симптомов . Крепелин сознательно элиминировал симптоматологическую психологию во имя нозологических позиций. Подобно Кальбауму, подобно Клейсту, Крепелин исходил из точки зрения, которую особенно ярко сформулировал Клерамбо, обозначив ее «механицизмом» что психологическое рассмотрение (психологизм) в психиатрии объясняет все и ничего и неизбежно подвержено постоянному смешению понятий. Но мы уже убедились в этом, когда критиковали критерий течения и исходных состояний, и. теперь, рассматривая патогенетически — этиологический критерий, снова в этом удостоверяемся: психологический анализ симптомов, психопатологический аспект вообще неустраним. Нозологическое мышление его не только не преодолевает, но и принуждено неизменно им пользоваться . Постановка вопроса Клейстом содержит в себе чисто психологическую проблему, проблему основного расстройства — того элементарного и всеобъемлющего расстройства, которое порождает всяческую симптоматику, само же психологически не выводимо, будучи обусловлено непосредственно целесообразно. Уже Вернике не мог не считаться с этой психологической проблемой. У больного с психомоторными расстройствами имеются ведь наряду с нарушениями моторики шизофренические переживания и то или иное содержание психотической продукции. Вернике принужден был попытаться свести последние к моторным нарушениям. Это та же проблема, перед которой в настоящее время стоит французская психиатрия. Там где это не удавалось, Вернике допускал явное смешение понятий, ставя на место двигательных симптомов переживание больным моторных нарушений . И к; этому переживанию он психологически сводит все содержание психотической продукции в этих случаях. Таким путем он приходит к чувству растерянности, как исходному симптому и к понятию сеюнкции между нарушенной: психомоторикой и переживающим свою беспомощность «я». Вернике занимался психопатологией, полагая, что он занимается клинической физиологией. И точно также обстоит дело у Клейста. Нельзя, при всем том, забывать и о следующем: проблему основного психотического расстройства можно ставить совершенно безотносительно к возможности локализовать это расстройство. А с такой постановкой вопроса в учение о шизофрении вступает психология. Ее появление на данном этапе развития является: внутренне необходимым, порожденным трудностями, с которыми столкнулась нозология Крепелина. Символом: этого этапа является имя Блейлера.

II

Основной вопрос, поставленный Блейлером в нозологическом плане, таков: какие психотические состояния и проявления обнаруживают в своей симптоматике «специфически шизофреническое» своеобразие. Это то своеобразие, на основании которого мы диагностируем шизофрению, совершенно независимо от того, приводит ли оно к исходным состояниям или нет. То, что Блейлер называет вторичными симптомами, это реактивные феномены, порождаемые специфически шизофренными феноменами. Специфические, первичные феномены шизофрении должны быть обусловлены психологическим основным расстройством, которое, в свою очередь, обусловлено церебрально. Это основное расстройство при шизофрении есть по Блейлеру нарушение ассоциативных механизмов, расслабление ассоциативных связей, вследствие чего возникает разрыв, расщепление между отдельными компонентами психической деятельности.

В этом контексте для нас не столь важно учение Блейлера о природе шизофренического основного расстройства, против которого весьма веские аргументы выдвинул Берце. Для нас важна сама по себе постановка вопроса Блейлером, вопроса о специфически шизофренических расстройствах. По Блейлеру картины заболеваний отличаются друг от друга нозологически в зависимости от того или иного основного расстройства, основные расстройства лежат в основе всех психотических явлений, ода именно и определяют собой данную нозологическую единицу. Болезнь может дочитаться точно изученной лишь тогда, когда психологически выяснено и установлено отношение психотических манифестаций к основному расстройству. Этот основной принцип, исходя из которого, Блейлер конструирует понятие шизофрении, я считаю историческим вкладом в психиатрию. Хотя я никак не могу согласиться с теми последствиями, к которым привели на практике Блейлеровские установки — я имею ввиду безграничное расширение и недостаточно четкое выделение группы шизофрении — я, все же, полагаю, что систематическое применение этого методического принципа подобно тому, как это было осуществлено французскими авторами или Гейдельбергской школой, в состоянии дать нам уже на сей день определенное и ясное представление о том, что такое шизофрения, как ее следует отграничить, где правильные и где ложные пути исследования. К этому вопросу я еще вернусь. Но прежде всего необходимо обрисовать путь, избранный Бл ей л е ром со всеми трудностями его, не уступающими трудностям, с которыми столкнулся Крепелин. Тогда лишь нам удастся подойти к синтезу, который должен объединить противоположные позиции К репелина и Бл е йлера.

Лежит ли в основе нозологической группы раннего слабоумия единое основное расстройство, т. е. единая психологическая структура — это отнюдь еще не доказано. Выдвижение подобной рабочей гипотезы эвристически правомерно. Но прежде всего, мало вероятно, чтобы критерии Крепелина и критерии Блейлера выделяли одни и теже случаи. И на самом деле, группируя по признаку единого шизофренического основного расстройства, мы охватываем значительно большее число случаев, чем группируя по признаку течения и исхода, Шизофрения Блейлера, сконструированная по его принципу, обнимает значительно большее число случаев, чем Dementia praecox Крепелина . Блейлер конструировал свое основное расстройство путем очень тонкого сведения всевозможных симптомов, и проявлений к ряду специфически шизофренных динамизмов. Эти психологические динамизмы относятся к аффективным установкам «я» в переживании и реагировании. Вскрывая психологически амбивалентный характер аффективности и проекцию этой амбивалентности в объективном мире, Блейлер пришел к отделению первичных, аффективно – аутистических симптомов и вторичных или п роэкционных, имеющих определенное содержание симптомов. Аутизм и тенденция к расщеплению всех психических установок — эти два основных динамических фактора Блейлер первоначально выводил из нарушения ассоциативной связи. Впоследствии Блейлер в них именно и усматривал основное расстройство, как таковое, но эти явления, эти динамизмы имеют место не только в психозах и это уже дает повод к экспансии понятия шизофрении за пределы психотического. Психические динамизмы, возникающие на аффективной основе, т. е. шизофренические динамизмы, всюду затрагивают душевное единство, взаимоотношения между переживанием и реакцией. В них реализуется амбивалентно - аутистическая Аффективность. Благодаря динамичности и аффективной природе этих шизофренических образований, они оказываются доступны динамической психологии, наподобие психопатических и невротических реакций. Эту роль динамической психологии берет на себя, прежде всего то направление, которое, так сказать, благословил Блейлер в своей монографии 1911 года: психоанализ. Во-вторых, к формам переживания и мышления в их аффективной динамике можно подойти с помощью методов психологии развития. И, в-третьих, наконец, эти динамизмы могут быть исследованы на основе теории предрасположения, характерологической конституционологии. Блейлер сам ввел в учение о шизофрении и использовал все три направления. Если отвлечься от обилия новых проблем и того огромного оживления, которое породило выступление Бл ей лера в учении о шизофрении, оно, вместе с тем, породило и два больших минуса: во-первых, исследовательская работа разбилась на множество расходящихся в разные стороны направлений, а во-вторых, стерлась граница, отделявшая психотическое от непсихотического. Но самый сдвиг границы произошел при этом в нежелательном направлении. Можно бы, не смущаясь, применять психологические методы и установки в строго очерченной области психотических явлений. Но серьезные сомнения возникают тогда, когда Блейлер, без достаточной нозологической критичности, переносит психологию шизофрении, психоза, в область психопатической, невротической и, собственно говоря, даже нормально - характерологической жизнедеятельности .

Те три пути исследования, которые провозгласил Блейлер, проделали каждый свое дальнейшее развитие и в настоящее время изолированы, обособленны друг от друга. Путь психоанализа, которым пошли Фрейд, Тауск, Шильдер, Франц Александер и др. дал ряд работ по психической динамике симптомов и взаимоотношений симптомов. Макс Мюллер, исследовал защитные механизмы шизофренического бреда и галлюцинаций. Мысль Клода о том, что вторичные симптомы шизофрении следует расценивать как «идео-аффективные компенсации» первоначально была высказана самим Блейлером.

Юнг, Рейсс и Шторх, избрав путь психологии развития, проводят аналогию между душевной жизнью так называемых примитивных народов и психикой шизофреника. Однако, основательная критика этого направления со стороны Майер-Гросса и Липпса привела к тому, что в настоящее время ничего не слышно о продолжении этих работ.

Но психоанализ и психология развития, занимающиеся динамикой душевной жизни, незаметно для себя, неизбежно приближаются к аннулированию шизофрении как единой болезни. Остается лишь ряд динамизмов, динамических форм реакции, обозначаемых как «шизофренические», совершенно так же, как ряд динамизмов обозначается термином «истерические». Нигде не сказано, что эти динамизмы, эти формы реакции встречаются единственно лишь при шизофреническом психозе и специфичны для него. Эвристически скорее показано обратное — отыскивать их по возможности всюду. Именно таким путем улетучилась например истерия, как нозологическая единица. И ведь на самом деле не существует никакого структурного изменения, которое лежало бы в основе всех истерических динамизмов и указывало бы на наличие некоей нозологической единицы — « ens morbi — «истерии».

И то же замечание, конечно, относилось бы и к тем динамизмом, которые обозначаются как «шизофренические», когда при этом забывают о нозологии. При таком подходе нозологическая граница, естественно, стирается, не говоря уже о клинико-теоретической несостоятельности: этих взглядов.

Наиболее плодотворным для учения о шизофрении оказался третий путь, избранный Блейлером. Этот путь привел его к понятию специфической конституции, лежащей в основе всех, шизофрений, равно как и всех вообще людей, у которых наблюдаются основные симптомы Блейлера хотя бы и без психотических явлений. Понятно ведь, что, если главенствующим, решающим критерием отнесения к шизофрении являются аутизм и тенденция к психическому расщеплению, то при этом нозологические позиции неизбежно отступают на задний план. «Шизофреническое» обозначает в этом случае психопатологическое своеобразие — не более того— и вопрос о том, чем именно это своеобразие обусловлено, уже не имеет решающего значения. Учитывая значение, которое приобрело это направление, необходимо внимательнее присмотреться к тому, как оно исторически складывалось.

Нередко шизофренические симптомы появляются психореактивно, будучи при этом доступны психическому воздействию. Наблюдается иногда психогенное возникновение шизофренно-психотических состояний, преходящих, а в иных случаях даже стойких. Далее, нередко приходится наблюдать психореактивные и даже психогенные наслоения на фоне шизофренического психоза. Блейлер указал также и на то, что встречаются патологические развития, вполне, сходные с шизофрениями, никогда, однако, не переходящие в манифестный психоз.

Эти наблюдения внесли новую нотку в концепцию эндогении: возникла тенденция увязать их с наследственно-биологическими и генеалогическими исследованиями.

И здесь опять таки инициатива принадлежала Блейлеру; изучая наследственность шизофреников, Блейлер указал на то, что шизофренический психоз есть лишь частный случай, особенно резкое проявление широко распространенного конституционального предрасположения, встречающегося и в пределах нормы. Отсюда понятия шизоза и шизоидии. Шизозы обусловлены наследственно биологически. Блейлер делит их на Erdshcizosen (наследственная шизоидия, как предрасположение) и Sichtschizosen (манифестная шизоидия). Шизофренический психоз является лишь частным случаем «шизозов».

С этой формулировкой, окончательно пал барьер, отделявший единую болезнь, нозологическую единицу «шизофрению» от психопатических предрасположений.

Поппер впервые ввел в дискуссию понятие шизофренического типа реакции, могущего проявиться по любому поводу, соматогенно или психогенно. Этот тип реакции может наблюдаться и помимо процессуального психоза, будь то в рамках других эндогенных психозов или вообще у непсихотической личности. Сам Поппер отделяет этот «шизофренический тип реакции» от шизофрении, как процессуального психоза, безусловно признавая нозологическую самостоятельность последнего. Кан доказывает несостоятельность подобного отграничения. По его мнению шизофренический тип реакции должен быть биологически обусловлен специфической, генотипической формой реакции. Необходимо, следовательно, принять некую генотипическую основу, которая фенотипически дана в виде шизоидии. Наряду с этим необходимо принять еще известное предрасположение, благодаря которому эта тенденция к специфическим реакциям с большей или меньшей легкостью мобилизуется. Благодаря наличию подобного предрасположения органические раздражители, а при известных условиях также и психические раздражители, оказываются в состоянии реализовать, выявить фенотипическую реакцию. Поппер пытался сохранить клиническую самостоятельность шизофрении, как нозологической единицы, безотносительно к шизофреническому типу реакции. Кан поколебал эту концепцию. А Блейлер, Кречмер и Гоффман с логической последовательностью отвергают генпсихоз Кана.

У Блейлера и Кречмера понятие «шизофренического» получает следующее содержание: это есть генотипическая форма реакции, обусловленная наследственно-биологически, сочетающаяся с определенными соматическими, конституциональными стигмами, с определенной характерологической структурой, и на этой почве, в результате взаимодействия со средой, развитием и психическими моментами, возникает как шизофренический психоз, так и всевозможные психопатологические отклонения и нормальные типы реакций. Таким образом, психоз - «шизофрения» превращается в чисто количественное наростание определенных реактивных тенденций, которые вообще присущи человеку, и тем самым стирается грань между психическим здоровьем и болезнью.

Блейлер и Кречмер считают, что от нормального шизотима, т. е. человека со склонностью к интроверзии (Юнг) и аффективной замкнутости, через шизоидного психопата к шизофреническому психозу ведут постепенные переходы. Шизофренический психоз есть лишь кульминационная точка шизоидного развития. Тем самым аналогия между понятиями «шизоидное» и «истерическое» становится совершенно исчерпывающей. Существуют истерические симптомы в пределах нормы (Гохе), существуют истерические психопаты и существуют истерические психозы, как обострения истерической психопатии, как развития и реакции истерической конституции. Совершенно то же самое получилось и с понятием «шизофренического».

Не вдаваясь в детальную оценку подобных рассуждений, я. хотел был лишь высказаться в том смысле, что такая концепция «шизофренического» очень уже отдаляет нас от истинной сущности шизофренического психоза . С клинико-эмпирической точки зрения не представляется возможно растворять без остатка шизофренической психоз в понятиях психологической динамики, даже если при этом апеллировать к особенностям конструкции, характера, развития личности и переживаний. Следуя приведенным рассуждениям, можно понять в психологическом плане все, что идет от личности заболевшего, но само по себе наличие психотического процесса со всеми его особенностями и особенно также с его соматической симптоматикой не поддается таким путем исчерпывающему объяснению. Достаточно вспомнить, например, об острых состояниях возбуждения быстро заканчивающихся летально, с тяжелыми изменениями клеток в коре, которые в свое время описывались как Delirium acutum . Или, например, о «набухании мозга», описанном Рейхардтом, и его химико-биологической основе. Или о кататониях с органическими эпилептиформными припадками. Или о тех тяжелых психомоторных расстройствах, которые Клейст описал как «психомоторную» апраксию. Или, наконец, о случаях (чаще всего гебефренических) со стремительно нарастающим распадом речи и мышления. Все эти примеры показывают, что в рамках шизофрении встречаются психозы, явно импонирующие как органически-церебральные расстройства, которые никак не укладываются в ложе психологических развитии и реакций, обусловленных аутизмом или амбивалентностью. Таким образом, утверждение, будто во всех случаях шизофренический психоз лишь количественно отличается от шизоидной психопатии, должно быть отвергнуто.

А это методологически выдвигает определенное требование: для того, чтобы считаться с фактами, необходима ограничить психологические критерии «шизофренического» и дополнить их, исходя из нозологических установок.

Выше, излагая ход мыслей Крепелина, мы убедились в том, что нозологические критерии сами по себе недостаточны, чтобы уточнить и отграничить понятие шизофрении. Мы видели, что вслед за Крепелином неизбежно должен был выступить Блейлер. Теперь мы видим, что концепции Блейлера не заменяют и не преодолевают, а дополняют учение Крепелина; и мы видим, что чисто психопатологический подход в свою очередь также недостаточен, чтобы застраховать учение о шизофрении от ошибок. Необходим синтез обоих направлений.

III

Присмотримся, после сказанного, к разнообразным значениям, которые в настоящее время вкладываются в понятие шизофренического и путаются друг с другом, вследствие чего это понятие в своем практическом применении оказывается столь расплывчатым и неопределенным.

1. В своем наиболее широком значении понятие шизофренического соответствует представлению «об общем жизненном принципе» в смысле Блейлера. Этот жизненный принцип противопоставляется антитезе — столь же расплывчатому жизненному принципу, в основу которого кладется весьма конструктивная и искусственная концепция маниакально-депрессивной конституции. Этот принцип определяется по разному: синтонии соответствуют понятия «контактность» (Минковский), «гармония» (Блейлер), «симпатия» (Шпер), «реализм» (Кречмер), «экстраверзия» (Юнг), «связь с миром объектов» (Иенш). Начало, противоположное этой тенденции, соответствует шизотимии или шизофрении. Обе эти жизненные тенденции могут быть присущи одному и тому же человеку (понятие сплава — Кречмер), преобладание той или другой тенденции может колебаться и находиться в зависимости от переживаний ( Nathan - Delbrousse ).

2. Второе значение слова шизофрения заключается в том, что описанный жизненный принцип приводится в связь со специфическими конституциональными особенностями личности, генетически заложенными в организме. По этому поводу следует заметить, что данный «жизненный принцип», означая известные установки личности, есть нечто, возникающее в результате самых разнообразных предпосылок и условий. Другими словами: таким путем искусственно конструируется круг психопатий и даже нормальных характеров самого разнообразного склада, безотносительно к тому, что данные личности друг от друга. Поэтому еще очень существенно отличаются друг от друга. Поэтому еще Клод выставил требование, чтобы чрезвычайно широкие «принципиальные критерии» были заменены более конкретными и определенными, что позволило бы несколько точнее очертить границы шизоидной конституций. Даже определения Кречмера, психологически столь наглядные и ясные, снабженные к тому же вспомогательными критериям наследственно-биологического и соматологического порядка, кажутся ему слишком широкими, чтобы точно отграничить шизоидный тип. Его критика безусловно справедлива, поскольку она направлена против Кречмерова понятия «нормального шизотима». Однако, собственный критерий, выдвигаемый Клодом —«склонность к мечтательности» — едва ли пригоден для того чтобы заполнить имеющийся здесь пробел. Будущим исследователям придется, конечно, определить понятие шизоидной конституции с помощью более точных методов. Ценные услуги здесь сможет оказать экспериментальная психология: в этом отношении Кречмер и Энкэ с их экспериментально типологическими исследованиями шизофренических реакций уже подали пример. Так называемый тест Роршаха, недавно использованный в этой области Скальвейтом, применяется с хорошими результатами, главным образом швейцарскими клиницистами. Однако, из критики Блейлером младшим работы Скальвейта явствует, что этим методом нельзя исчерпать вопроса. Во всяком случае вплоть до настоящего времени задача выделения шизоидной конституции из общего круга психопатических и нервных конституций остается неразрешенной. Изучение т. называемой преморбидной личности при последующем заболевании шизофренией дает крайне разнородный материал. Еще 200 лет тому назад Thomas Willis указывал на то, что нередко, «особенно одаренные, полные жизни и темперамента юноши, духовно опустошаются и впадают в угрюмое, ворчливое тупоумие», т. е. становятся гебефрениками. И опыт современной клиники вновь и вновь подтверждает, что шизофренией заболевают наряду с психически своеобразными, странными субъектами, вполне нормальные, обычные люди.

Следует поэтому считать безнадежным предприятием попытку базироваться на поведении и особенностях раннего детства в надежде почерпнуть из этого данные для определения «шизоидной конституции» или даже вероятности заболевания гебефренией в дальнейшем. Кречмер сообщает мне о том, что ему никогда не удавалось обнаружить с помощью его методов «шизоидную конституцию у детей».

3. Более ограниченное значение приобретает понятие «шизофренного» в понятии шизофренической реакции. Вслед за Поппером и Каном мы понимаем под шизофреническими реакциями психотические реакции, провоцируемые соматически или психически, сопровождающиеся шизофреноподобной симптоматикой и обратимые. Чрезвычайно трудно решить вопрос, действительно ли в этих случаях дело происходит так, как это предполагает Поппер. Область эта, соприкасающаяся с одного конца с невротическими реакциями сенситивных и ананкастных психопатов, с другого — с абортивными шизофреническими психозами и шизофреническими сдвигами с последующей ремиссией — область эта ставит труднейшие задачи перед исследовательской критикой. Успехи психотерапии побуждают к большой осторожности, дабы не «выливать воду из ванны вместе с ребенком», т. е. не рассматривать все сенситивные и прочие невротические реакции психопатических личностей, как «шизофренические реакции» или даже как абортивные процессуальные шизофрении. Подобное расширение понятия шизофренического сводится в конце концов к тому, что термины «психопатия» и «невроз» заменяются термином шизофренической реакции. Поскольку у нас нет точного критерия для определения специфически шизофренического и поскольку нам приходится довольствоваться расплывчатым понятием «изменения личности» и принципиальными очень общими установками Блейлера, мы легко забываем о том, что ведь в конце концов любому болезненному реагированию присуще изменение личности и отход от реального мира. Необходим чрезвычайно тщательный структурный анализ в смысле Бирнбаума, чтобы решить вопрос о том, правомерно ли вообще понятие шизофренического типа реакции.

4. В еще более узком смысле фигурирует наше понятие, обозначая шизофреническое развитие . На самом деле встречаются, хотя и не часто, случаи, когда, гебефрения или параноид вырастают совершенно незаметно, когда своеобразная, со странностями психика, что называется, врастает в психоз, и нет возможности точно определить дебют болезни. Таков примерно следующий случай 2 . Слабый болезненный ребенок, со склонностью к страхам и тревоге, очень мечтательный, отгораживается от внешнего мира, плохо учится, становится пассивным и легко подчиняемым; в пубертатной фазе появляются всевозможные ипохондрические опасения с фиксацией на желудочно-кишечном тракте; подвергается насмешкам окружающих, в связи с этим становится все более замкнутым и недоверчивым, считает, что все над ним издеваются, и постепенно погружается в состояние полной отгороженности от жизни с рядом странностей и вычурностей. Остается социальным, работает, живет тихо и уединенно. В возрасте около 40 лет по совершенно случайному поводу попадает к психиатру, который констатирует наличие аффективного оскудения гебефренического характера, очень большой давности.

Гоффман уже обращал внимание на случаи, когда жизненная кривая в пубертатном возрасте проделывает фазу эндокринных сдвигов которые «приводят в движение» на ростающий шизофренический процесс, причем никаких резких переломов и изменений в личности (« Knick ») не удается подметить. То, что в этих случаях кажется нам психологически понятно вытекающим из взаимодействий характера и переживаний, может оказаться обусловленным процессом. Правда, подобные случаи встречаются редко; часто нам просто не хватает точных анамнестических данных, чтобы признать или исключить возможность непродолжительного абортивного психоза.

И в конце концов подобные случаи ничего не говорят против процессуального характера шизофренического психоза.

Поэтому понятие шизофренического развития представляется мне мало подходящим критерием для отграничения- шизофрении.

5. Опять таки в ином, более узком смысле, пользуемся мы нашим термином для обозначения центральной группы ( Kerngruppe ) исследуемых форм шизофренических психозов с характером процесса. О том, как и по каким признакам мы выделяем эту центральную группу, будет сказано в дальнейшем. Здесь же я хочу остановиться лишь на особенно трудном вопросе о пограничных случаях этой группы. Блейлер рассматривает все пограничные случаи как «абортивные формы» . Блейлер с большой зоркостью подметил, что многие из так называемых психопатов, чудаков, пребывающих воне стен больниц, это те же шизофреники, проделавшие в свое время однократную легкую или непродолжительную атаку и пребывающие в состоянии относительной ремиссии. Можно ли и в какой мере трактовать таким же образом те случаи, которые обычно рассматриваются, как препсихотики, или шизоидные психопаты, — вопрос этот остается открытым. Во всяком случае,безусловно рекомендуется путем тщательнейшей анамнестической проверки взвесить эту возможность прежде чем ставить диагноз шизоидной, конституциональной психопатии. Блейлер сам в дальнейшем безусловно перегнул палку, расширив понятие абортивной шизофрении за счет всевозможных психопатов и невропатов. Когда я, со своей стороны, по аналогии с paranoia mitis Гауппа и К. Фридмана, предложил термин « Schizophrenia mitis », я имел ввиду группу безусловно процессуальных психозов с одним лишь сдвигом (шубом) в анамнезе и с исходом в частичную ремиссию. При этом личность больного в этих случаях оставалась достаточно сохранной и позволяла создать живой контакт с окружающим реальным миром. Именно и только эти случаи, с совершенно несомненным манифестным психозом, я имел ввиду и только применительно к ним я совместно с Шпером и Кречмером рекомендовал воспитательную психотерапию. В вопросе об органической природе подобных случаев я целиком разделяю взгляды Краснушкина, ясно и убедительно высказанные им в последней его работе; и я допускаю, что токсическая компонента процесса может при известных обстоятельствах стихперии прежде чем обусловить стойкую анатомическую деструкцию.

Розенштейн, выдвинувший почти одновременно со мной понятие мягкой шизофрении, имел ввиду более широкий клинический материал. Это относится, прежде всего, к расширительной диагностике. Я со своей стороны придаю решающее значение наличию процессуального сдвига. У меня создалось впечатление, что Гольденберг, Фридман и Каменева игнорируют это требование. Так Гольденберг приводит в своей казуистике случай где больные страдают хроническим неврозом органов (с ипохондрическим налетом), без каких либо специфических симптомов шизофренического процесса. В работе же Фридмана и Каменевой большая часть случаев психопатии и так называемых невротических реакций совершенно определенно подводится под понятие мягкой шизофрении Розенштейна.

Я не хочу быть неправильно понятным. Если, напр. Озерецковский говорит, что существуют «психастении», которые в сущности являются шизофрениям, то такая постановка вопроса, несомненно, правильна: диагноз «психастения» — особенно во Франции, — ставится очень широко и иногда в применении к таким случаям, которые представляют собой абортивный, или медленно текущий шизофренический процесс, или, наконец резидуальные состояния после частичной ремиссии, последовавшей за шизофреническим процессом. Но эта постановка вопроса была бы неправильна, если бы она имела следующий смысл: психастении, как болезни, вообще не существует, она сводится исключительно к мягкой шизофрении. Благодаря такой точке зрения (Озерецковскому чуждой), меняется только слово, обозначение болезни. С другой же стороны такая постановка вопроса стирает патогенез или, точнее, психогенез невротических симптомов и мешает психотерапии новым обозначением болезни. В подобных случаях введение нового, названия для болезни представляет собой только мнимое объяснение. Кроме того, понятие шизофрении тут слиш ко м расширяется и теряет свою нозологическую точность.

Я полагаю, опять таки, что поступая таким образом, мы ничего не выиграем и лишь заменим один термин другим. Но вместе с тем мы приносим в жертву основной критерий шизофрении — критерий органического процесса.

IV

Обрисованные нами пути развития учения о шизофрении отнюдь не носят случайного характера, а подчинены строгой внутренней закономерности и последовательности. Мы показали, почему вслед за учением Крепелина должно было появиться учение Блейлера. И точно также логика вещей требовала, чтобы в результате учения Блейлера возникли описанные выше концепции и направления. Центральное место здесь занимает неразрешенная проблема, как увязать понятие шизофрении, данное в нозологическом плане с понятием шизофрении в плане психопатологии. Неизбежным образом ответы на этот вопрос резко расходятся в разных направлениях; это бросается в глаза, если проследить например ход развития французской научной мысли после Блейлера. Хотя французская психиатрия всегда держалась несколько обособленно, в проработке тенденции Блейлера она пришла к позициям аналогичным с позициями психиатрии других стран. Клод и школа St . Anne разбили группу шизофрении на шизоидию, шизоманию и шизофрению в узком смысле. Под шизоидией Клод и его сотрудники понимают то же, что и Блейлер, т. е. конституциональный тип, с присущими ему своеобразными реакциями, обусловленными темпераментом и характером. Правда, по сравнению с Блейлером и Кречмером они несколько сужают это понятие. Под шизофренией в узком смысле Клод понимает примерно группу прогредиентных психозов Крепелина - Мореля включая кататонию, но за вычетом хронических галлюцинаторно-бредовых форм. Случаи этой группы школа Клода рассматривает как, безусловно, органические заболевания с ственно шизофрении у Бореля. Он совершенно выделяет гебефрению из круга шизофрении, приравнивая её к Demence precoce Мореля в том виде, как последний описал ее в 1857 г . Наряду с этим существует, по его мнению, сравнительно небольшая группа психозов обозначаемая « shcizophrenie vraie » («истинная шизофрения»). Это—органически ослабоумливающие случаи, с аутоинтоксикационной или постинфекционной этиологией, возможно с гередодегенеративной компонентой. Наряду с этой органической группой существуют шизопатии . Шизопатии выделяются по конституциональному и психопатологическому признаку, но не по признаку органического процесса. Шизопатии распадаются на шизоидию и шизоманию. Таким образом, шизопатии, собственно, абсолютно ничего общего не имеют с органическими формами. Сходство симптомов этих двух групп Борель не пытается теоретически обосновать. Клод сам придает особенно большое значение своему понятию шизомании . Под последними он понимает реактивные и возникающие в силу развития выраженные психозы принципиально обратимые. Таким образом, он относит сюда не органические, в том числе и не абортивные процессы, а те психозы, которые имели ввиду Поппер, Кан и в значительной степени также и Розенштейн. Душевный и духовный склад личности у этих больных своеобразен, но всегда остается сохранным за наружным фасадом симптоматической картины.

Итак Клод пытается путем строгих разграничений преодолеть безбрежность Блейлеровых концепций. Однако, на практике дело обстоит так, что сколько нибудь убедительное разграничение органических и психо-реактивных компонент в каждом отдельном случае граничит с невозможностью.

Из французов на это обстоятельство обратил внимание гл. обр. Дамай Клод пытался провести это разграничение с помощью эксперимента: путем эфирного наркоза. Если в эфирном наркозе психомоторные и психические симптомы шизофрении ослабевают или видоизменяются или стихают, или же, если по окончании наркоза больные становятся доступны психическому воздействию, то эти случаи К л о д относит к шизоманиям. В противном случае речь идет о шизофрении. При шизоманиях во время наркоза, или по окончании его, удается наладить контакт с больным, даже в тех случаях, когда больной был перед тем заторможен или негативистичен. Метод этот не оправдал тех надежд, которые на него возлагались. Небезынтересно, однако, отметить, что в ходе своих мыслей Клод очень близок к наблюдениям, сделанным Кл е зи при длительном наркозе шизофреников. При этом, значительно более глубоком, чем эфирный наркоз, вмешательстве, Клези часто наблюдал «раскрепление, разрыхление симптоматической брони», а также большую психотерапевтическую податливость. Но Клези поступает правильно, остерегаясь делать из этого принципиально диагностические выводы, как это делает Клод.

Если мы спросим почему собственно Клод придает такое значение резкому отграничению шизоманий от собственно шизофрении, то ответ следует искать в незыблемых анатомических традициях французской психиатрии. Органический психоз в понимании французских авторов означает несомненное наличие анатомической деструкции мозга со строгой локализацией.

Таким образом, для французских авторов органический характер шизофрении ничем принципиально не отличается от грубо органических психозов в роде прогрессивного паралича и т. д. В свойственном им стремлении к ясности и точности французы отметают те более тонкие оттенки и градации, к которым нередко прибегают немецкие и русские клиницисты в трактовке анатомического субстрата эндогенных психозов. Для К лода, само собой разумеется, что органическая шизофрения есть хронический энцефалит с атрофическими и менингеальными явлениями. То обстоятельство, что это еще не подтверждено непосредственно анатомическими наблюдениями, вовсе не дает, по его мнению, права подвергать сомнению патолого-анатомический принцип как таковой и затушевывать его. Шизомания же есть не органическое, а функциональное заболевание. Это совершенно другая глава психиатрии; симптомы обоих заболеваний могут, правда, совпадать во внешнем проявлении, но никогда они не бывают идентичны.

Эта чисто органическая исходная позиция приводит французских авторов к патогенетическим исканиям, совершенно порывающим с теорией эндогении. Так, напр. Да май отстаивает токсическую этиологию шизофренического энцефалита, считая первоисточником болезни туберкулез или алкоголь. Только от степени, от интенсивности токсического начала зависит, дойдет ли дело до выраженного органического психоза или ограничится отдельными проявлениями — т. е. именно теми «шизоманическими» чертами, которые концепцией Блейлера рассматриваются, как конституциональные, Дамай и при этих формах постулирует наличие органически процессуального коррелята. И делает он это именно на том основании, что диагностически невозможно строго отделить энцефалитическую шизофрению от якобы чисто функциональной «шизоманий». Но, в противоположность Бл ей л е ру Дамай считает необходимым строго придерживаться ясных нозолого-патогенетических традиций французской школы в противовес расплывчатым, слишком общим концепциям немецкой школы. Таким образом он незаметно приближается к проблеме экзогенного патогенеза шизофрении. Но об этом речь впереди.

Мы замечаем, что подобная постановка проблемы шизофрении привела нас к позиции диаметрально противоположной той, которая составляла конечную цель исканий Б л ей ле ра. Конечно, Б л ейлер исходил из нозологической постановки вопроса и огромной его заслугой является именно то, что он заострил нозологический критерий на понятия основного расстройства; но основное расстройство при шизофрении он свел к чрезвычайно распространенному психологическому динамизму — к амбивалентности и аутизму — и потому все пути исследования, исходившие из концепции Б л ейле р а, неизбежно должны были смести те нозологические барьеры, возведение которых было его целью. Неудивительно поэтому, что круг замкнулся, с тем, чтобы нозологическая проблема вновь предъявила все свои требования. Безбрежное расширение понятия «шизофрения», логически вытекавшее из развития концепций Блейлера, поставило весь пройденный путь под удар — понятие разбухло до таких пределов, что в конце концов утратило нозологический смысл.

Нечто подобное однажды уже имело место в психиатрии, когда задача разграничения душевных заболеваний казалась неразрешимой. Все классификационные попытки крупнейших клиницистов от Эс к ироля до Баярже и Гризингера оказались несостоятельными перед лицом практических требований. Тогда то в работах Целл ера и Неймана появилось понятие единого психоза ( Einheitspsychose ), который был окрещен старым термином «везания». Этот е д иный психоз поражает своим сходством с современным понятием шизофрении Блей ле рово й ш к о л ы. Везания дебютировала маниакальной или меланхолической стадией или острым психозом со спутанностью; за этой стадией следовала стадия хроническая, либо параноя, либо хроническая спутанность, либо простая деменция. Были, однако, и такие случаи, когда дело не доходило до хронической стадии и психоз заканчивался в первой стадии; эти случаи импонировали как маниакальные, меланхолические или как спутанные психозы. Далее были такие случаи, которые, минуя первую стадию, сразу же переходили в хроническое состояние. Когда теперь читаешь работы того времени, Неймана например, то кажется, что они написаны учеником Блейлера. Но это безгранично широкое понятие «единого психоза» оказалось преходящим. И Нейман уже делал попытки установить классификацию в рамках этого психоза и сгруппировать воедино типичные состояния и течения. А нозологические установки пробивали одну брешь за другой в этом здании.

Можно, следуя за Блейлером, рассматривать шизофренический процесс исключительно лишь как количественное: сгущение проявлений шизоидии. Можно далее, идя за Блейлером, рассматривать шизоидию как количественное сгущение определенных конституциональных и характерологических особенностей. Можно, наконец, вместе с Блейлером, рассматривать эти особенности как количественное превалирование некоего общего биопсихологического начала, которое присуще также и нормальной психической: жизнедеятельности. Нужно только при этом ясно отдавать себе отчет в следующем: понятие психоза шизофрении тем самым устраняется. Это понятие не установлено, не разъяснено, не отграничено — оно исчезло. Все, что угодно, шизофренично — и именно потому не остается ничего специфически шизофренического в смысле психоза-шизофрении. Проблема психоза шизофрении вновь требует разрешения.

Можно также, следуя за Поппером и за французскими авторами, допустить, что между проявлениями шизоидии и психоза шизофрении имеется лишь чисто симптоматическое сходство. Можно также допустить, вместе с упомянутыми авторами, что психоз-шизофрения, в силу органического субстрата, патогенеза и процессуальной природы целой пропастью отделен от шизоидии. Но тогда нельзя, конечно, рассматривать шизоидию как исходную позицию для объяснения психоза-шизофрении; причем то именно, что составляет сущность в шизофрении, остается неразгаданным. Дело сводится в конце, концов к установлению чисто внешнего сходства определенных психологических динамизмов. Основные проблемы психоза-шизофрении по-прежнему не разрешены.

V

Нозологическая постановка вопроса Крепелином ни к чему не привела в конечном счете потому, что Крепелин недооценивал психологический и психопатологический анализ симптомов как вспомогательное средство нозологии. Яркие описания внешнего поведения призваны были заменить детальное исследование характерной для шизофрении структуры симптомов. Вследствие этого Крепелин не сумел внести единство в многообразие клинических форм и течений,— а между тем это-то и было необходимо, поскольку исход утратил свое значение нозологического критерия. В Крепелиновскую постановку вопроса Блейлер внес этот психологический корректив. Он поставил вопрос об основном расстройстве. Но, изучая основное расстройство, Блейлер все больше и больше забывал о том, что речь идет о выявлении нозологически специфического момента и что вопрос об основном расстройстве теряет свой психиатрический смысл, если он ставится безотносительно к плану нозологии. Dublineau в своей недавно опубликованной работе удачно сформулировал положение вещей таким образом, что мы очутились перед двойным наследством. От Крепелина мы унаследовали вопрос об « ens morbi », от Блейлера — о психологическом значении и содержании определенных психических динамизмов, но и то и другое мы обозначаем тем же термином — «шизофрения». Необходимо независимо от этого двойного наследства обосновать методологически пути к синтезу обеих точек зрения, обеих позиций .

Этот синтез одновременно намечается, во-первых, у французских авторов от Chaetlin . до Clerambaus , во вторых, в австрийской психиатрии в лице Берце и, в третьих, в Гейдельбергской школе .

Шизофрения есть процесс. Это значит, что никогда и никоим образом болезнь не может рассматриваться как нечто, возникающее только лишь из психологических основ и предпосылок личности , как таковой. Здесь имеется органический фактор. Последний в симптоматическом отношении проявляется в определенных формах манифестации. В содержании психоза не может быть ничего, что не могло бы быть без остатка выведено из психического инвентаря, из психических предпосылок данной личности. Однако, в структуре и связях психического функционирования, т. е. в «формальных моментах» сомато-психической деятельности, может проявляться то чуждое личности расстройство, которое мы обозначаем, как выражение процесса. Если этим данностям процесса присущи единые и специфические признаки, то они составляют симптоматологически основное расстройство. Если удастся установить это основное расстройство, то тем самым психоз отграничен и каждый данный конкретный случай может быть правильно истолкован. Но для того, чтобы справиться с этой задачей, психопатология симптома нуждается в совершенно иных методах , чем те психолого-динамические методы, которыми пользовался Блейлер. Чтобы справиться со стоящей перед ней задачей, психопатология должна вооружиться анализом структуры симптома. Психопатологический метод окажется тем плодотворнее, чем больше он будет применяться в начальных фазах болезни, когда благодаря сохранности личности возможно отделение «личностного» от процессуального. В исходных состояниях он никаких результатов не дает, если только речь идет о настоящих, а не о мнимых исходных состояниях; ибо здесь мы сможем обнаружить лишь дефекты, оставшиеся в результате закончившегося, отзвучавшего процесса, но не самый процесс как таковой. Три перечисленные выше школы подходят к проблеме шизофрении с следующими вопросами.

•  Как следует представлять себе патогенез шизофрении?

•  Каковы те специфические основные расстройства, которые порождаются процессом ?

•  Как реагирует на них личность ?

•  Какие патогномоничные симптомы возникают в результате этого взаимодействия?

В исследованиях патогенеза шизофрении, несмотря на изобилие путей и методов и несмотря на разнородность результатов, можно все же в настоящее время уловить нечто общее, одну тенденцию, ведущую в определенном направлении. Независимо от всяческих эндогенетических наследственно-биологических конструкций, эта тенденция стремится выявить определенные данные, побуждающие трактовать шизофрению по аналогии с экзогенными психозами, а именно церебральными реакциями на изменения обмена веществ. Наследственно-биологическим исследованиям не удалось установить ясно очерченный модус наследования шизофренического предрасположения, поскольку исследования, как этого требует методика, ограничивались изучением выраженных психозов. Напомним о работах хотя бы Поллока и Кана.

Мы не станем здесь вдаваться в детали сложных исследований и проблем из области генетики, связанных с шизофренией. Я только укажу на то, что каждая данная статистика наследственности предполагает какое-то особое понимание слова «шизофрения» (Люксенбургер). Статистика наследственности тесно связана с допущением генетического родства между шизоидней и шизофренным психозом. Только при этом предположении можно вообще создать статистику наследственности, на основании которой, хотя и с очень большими оговорками, можно было бы найти способ наследования шизофрении. Но это предположение должно быть доказано независимо от статистики наследственности. Если ее выводят из статистики наследственности, то совершают логическую ошибку: извлекают из статистики то, что предварительно было вложено в нее. К этому привходит еще то обстоятельство, что генетики очень легкомысленно обходятся с понятием шизоида. На основании описания третьих лиц, на основании рассказов о характере дедушек и проч., этот диагноз ставится всегда, когда он нужен для создания «красивой» статистики наследственности. Большая часть генеалогий есть, поэтому не что иное, как самообман их авторов. Среди кровных родственников шизофреников можно, конечно, найти много психопатических и ненормальных типов. Отсюда можно только сделать то заключение, что тут может играть роль момент эндогенного вырождения в смысле Мореля или Cowers \' a "(«абиотрофия»). При этом спорадически могут возникать случаи шизофренического психоза. Последние указывают на то, что эндогенный фактор является факультативным. Больше в настоящее время ничего нельзя вывести из статистики наследственности. Что касается исследований близнецов. (Ланге), то они должны основываться на более широкой базе, и надо принять во внимание все социальные факторы, игравшие роль в биографии данных индивидуумов, и лишь тогда можно будет прибегать к таким понятиям, кок понятие чистого эндогенеза. Исследования Kahn \'а, касающиеся детей двух родителей шизофреников, могут вызвать мысль (хотя с «оговорками) о рецессивном способе наследования. Однако, они основываются на слишком маленьком материале.

В остальном же во всех работах, приступающих к проблеме патогенеза шизофрении с действительно точными поддающимся контролю методами, заметна та же, указанная нами, тенденция. Это особенно заметно в гуморально-патологических исследованиях. Ориентируются ли эти работы на физиологическую химию, или на физиологию, или на эндокринологию, они, с одной стороны, не дают чего-либо единого и специфического, с другой — обнаруживают аналогии с тем, что наблюдается при экзогенных переключениях организма и его церебральных реакциях, В этом направлении сходятся работы Георги, Гауптмана и Bv т a в Германии, Каудерса и Штифлера в Австрии, Фишера в Венгрии, Бускаино в Италии, Тарговля во Франции, Серейского в СССР называя лишь некоторых авторов. Здесь именно предстоит та большая исследовательская, работа, которая со временем внесет полную ясность в проблему патогенеза шизофрении.

В том же направлении сходятся также и анатомо-гистологические исследования начиная с Альцгеймера. Явления « Авваи » не типичны для шизофрении. Они свидетельствуют о воздействии на мозг некоего патогенного начала, но до сих пор не позволяют обнаружить в происхождении и восхождении и воздействии чего либо качественно специфического для шизофрении.

В том же направлении сходятся, наконец, также и все терапевтические попытки, дающие хотя какой-либо эффект. Имеем ли мы дело с пиротерапией, или с наркотерапией, с инсулином, или с камфорой: неизменно речь идет о массивном, далеко идущем биологическом переключении всего организма в целом, не специфическом, но всегда направленным на то, чтобы побороть экзогенную вредность по существу химическую в ее воздействии на организм. С пиротерапией я получал иногда хорошие результаты при постпуэрперальных психозах. При инсулинотерапии я наблюдал хороший эффект в двух случаях острых экзогенных состояний возбуждения. Несомненно терапевтический механизм в этих случаях вполне аналогичен с таковым при шизофрении.

Если мы обратимся к клини к о-патогенетическим исследованиям, то и здесь мы обнаружим ту же тенденцию, о которой идет речь. При экзогенно обусловленных органических психозах мы нередко обнаруживаем шизофреноподобные картины . В этих случаях мы говорим о «симптоматических шизофрениях». Подобные симптоматические шизофрении мы нередко наблюдаем после маляриотерапии прогрессивного паралича. Изредка мы наблюдаем их и при артериосклерозе, иногда при летаргическом энцефалите. Напомним о попытках Бюргер-Принца органически обосновать стереотипии и психомоторные навязчивости. Наиболее важными для этих аналогий являются однако токсические психозы экзогенного типа реакций . В очерченной Бонгеффером группе реакций экзогенного типа встречаются формы, чрезвычайно близкие к симптомам и сочетаниям симптомов некоторых шизофренических состояний. Особенно это относится к галлюцинозу и к некоторым формам аменции . Я уже указывал на эти аналогии, когда описывал психозы с бредом преследования у кокаинистов, особенно те случаи, которые переходят в хроническое состояние. То же мы имеем и при психотической абстиненции морфинистов, если вынести за скобки делирантные компоненты (конечно, поскольку исключаются психопатические реакции). Аналогичная дискуссия имела место в свое время, когда Шпитцер, Гретер и Вольфенобергер описывали галлюцинаторно-бредовые синдромы у алкоголиков с переходом в хроническое состояние. Впоследствии эти формы попали в «большой котел шизофрении» Блейлера. По Блейлеру это были, конечно, «шизопатические конституции», у которых алкоголизм спровоцировал и соответствующим образом окрасил шизофренический статус. Но можно представить себе дело и наоборот — и такая трактовка представляется наиболее вероятной, а именно: сходство всех этих шизофреноподобных состояний с психозом шизофренией объясняется тем, что шизофрения, по своему патогенезу, стоит значительно ближе к экзогенным формам, чем это нам казалось до сих пор под влиянием Блейлера. Все эти замечания не дают нам однако права просто на просто разделаться с Крепелином, отказавшись от всего его клинического опыта и начертать на своем знамени случайно брошенное замечание Бумке (1925) о том, что шизофрения поражает человека извне, так же, как scabies . Мы не можем не признать наличия факультативного конституционального фактора, скорее всего эндокринного характера (за это говорит гебефрения), наряду с обязательными (облигаторными) экзогенными факторами. Но то, что шизофрения, несмотря на обилие индивидуальных вариантов, должна рассматриваться как единое соматогенное расстройство, в смысле токсического нарушения деятельности мозга в целом — это в настоящее время уже не подлежит сомнению.

VI

Судьба самого понятия шизофрении зависит от проблемы шизофренического основного расстройства и связанных с этим вопросов. Последние касаются взаимоотношения процесса и личности в шизофрении; они касаются возможности и необходимости различать и отделять обе компоненты в разнообразных шизофренических манифестациях. Они касаются, далее, деления этих манифестаций — т. е. симптомов — на первичные , являющиеся непосредственным производным, непосредственной данностью основного расстройства, и вторичные , являющиеся следствием психической переработки основного расстройства и реагирования личности на него.

Это деление обусловливает возможность отграничения шизофрении в ее специфичности и выявления ведущих или патогномоничных шизофренических симптомов, что является основой точной клинической диагностики. От разрешения этого вопроса зависит судьба понятия «шизофрения»: останется ли оно как прочное завоевание науки или же его постигнет судьба старого понятия «везания».

Не приходится, конечно, закрывать глаза на то, что синтез Крепелина и Блейлера, который мы считаем задачей психиатрии, пока что обретается еще в зачаточном состоянии. Здесь затрагивается огромная область исследования, в которой все полно гипотез и противоречий. Но, все же, на пути к этому синтезу обозначается уже некоторый прогресс. Постараемся наметить хотя бы в самых общих чертах те ведущие концепции, которые обусловили этот прогресс.

Было бы неправильно полагать, что проблема шизофренического основного расстройства ставится во главу угла в силу чисто теоретических или методологических соображений. В еще большей степени ее выдвигают клинические наблюдения и примеры. В клинике маниакальных и меланхолических психозов, при некоторых грубо-органических процессах вроде например сенильной деменции, особенно же при экзогенных реакциях имеется ведущий синдром . Исходя из этого ведущего синдрома мы можем все эти психозы дифференцировать психопатологически. Анализируя психопатологически отдельные ведущие синдромы — например делирий или Корсаковский синдром, мы каждый раз обнаруживаем определенные первичные элементы нарушения психических функций, из которых психологически выводится ведущий синдром и далее вся уже картина болезни. Первичные элементы расстройства мы можем лишь обозначить психопатологически, но дальнейшему психологическому раскрытию они уже не поддаются. В них специфически и непосредственно проявляется основное расстройство. Таким образом клинический опыт указывает нам тот же эвристический путь, что и теоретические соображения: этого пути следует держаться и в вопросе о шизофрении.

Первый исследователь, усмотревший проблему основного расстройства в этом смысле, во всем ее принципиальном значении (не в отношении шизофрении конечно, а в отношении душевных заболеваний вообще) был Hughlings Jackson . В 1884 г . этот выдающийся ученый и в известном смысле наиболее современный представитель нашей дисциплины дал глубоко продуманную формулировку этой проблемы: «Я полагаю, что сама по себе болезнь порождает лишь чисто негативные симптомы, минус — симптомы, что соответствует деструктивной природе болезни, и что все положительные (продуктивные) и сложные психические симптомы (иллюзии, галлюцинации, бредовые идеи и ненормальности поведения) являются следствием активности тех нервных элементов, которые не затронуты патологическим процессом..... Самые абсурдные идеи и самые ненормальные поступки душевно больных являются последними признаками жизнедеятельности прежних, хорошо работавших аппаратов приспособления..... Иллюзии и пр. порождены не болезнью, а являются результатом того, что еще сохранилось в личности, что болезнь пощадила, всего того, что осталось от человека ».

Следуя этим концепциям Джексона, мы могли бы установить следующие эвристические требования в отношении основного расстройства: 1) с эвристической точки зрения показано трактовать продукцию в психотическом состоянии как реакцию личности.

Лишь там, где это психологическое (выведение становится невозможным, мы имеем дело непосредственно с основным расстройством, порожденным процессом болезни. Нет оснований утверждать, что основные расстройства вообще поддаются положительному психопатологическому определению. Каждый клинический симптом неизменно уже содержит в себе больше, чем непосредственное проявление основного расстройства.

2) Определяемые Джексоном как «негативные» воздействия основного расстройства на психику могут быть, однако, установлены психопатологически, хотя бы косвенно, на основании того как именно больной продуцирует симптомы, на основании их структуры, а также на основании хроногенного момента и того психического контекста, в рамках которого больной продуцирует симптомы, т.е. реагирует на основное расстройство. Об основном расстройстве мы можем, таким образом, судить лишь косвенно на основании тех выводов, которые мы делаем из первичных симптомов. Основное расстройство «негативно» в смысле Джексона, т. е. само оно не есть положительный психический феномен, оно есть лишь факт наличия некоего психического расстройства (« der Inbegriff einer Storung »). Оно негативно также и в том смысле, что мы можем уяснить себе его характер и свойства лишь косвенно путем символа (как то делает например Клерамбо, пользуясь буквой « S »).

Исходя из этих требований, мы можем разделить авторов, разрабатывающих вопрос о шизофреническом основном расстройстве с помощью клинико-психологических методов, на две группы. Для определения первой группы лучше всего воспользоваться обозначением, на которое не без гордости претендует последний её представитель Клерамбо — «механицисты». Противостоящая ей вторая группа распадается на несколько лагерей, в зависимости от методов и руководящих точек зрения. Очень трудно свести их к одному знаменателю. Правильнее всего было бы, пожалуй, обозначить все эти направления внутри второй группы как «персоналистические».

Старшим и крупнейшим представителем первой группы был Вернике. Он, как известно, усматривал основное расстройство в тенденции к расщеплению . Правда, он не вкладывал в свое понятие «сеюнкции», тот широкий и остающийся в пределах психологически понятных связей смысл, который присущ Блейлеровскому понятию «отщепленного» комплекса или диссоциации, ибо последние могут быть обусловлены и психически. Сеюнкцию Вернике следует рассматривать, как непосредственную, органическую, соматогенную данность. У больного имеется психомоторное расстройство или интрапсихическая заторможенность. Он не является активным субъектом в своем поведении или в своем мышлении. Органический фактор что то «расщепляет» в его активности; данное церебральное раздражение непосредственно и фатально внедряется на подобие грубой силы в психомоторное и интрапсихическое функционирование больного. Больной, воспринимающий в себе эти непонятные изменения и явления расщепления, приходит в состояние растерянности . Это и есть шизофреническая растерянность. К ней присоединяется страх, а из него проистекают интерпретационные тенденции к бреду и к чувственному искажению реальности, к галлюцинациям. По поводу этой знаменитой концепции Вернике м ы уже высказались: вовсе не на объективное расстройство реагирует больной симптомами растерянности и страха, бреда и галлюцинации, а на свое субъективное переживание этого расстройства. В дальнейшем мы еще убедимся в том, что это возражение имеет большое принципиальное и методологическое значение. Против конструкции Вернике часто делалось и такое возражение: Вернике рационализирует образование симптомов. Неверно, что всякое бредообразование при шизофрении носит характер интерпретации и должно рассматриваться, как вторичный бред объяснения, С полным правом говорит Минковский, что Вернике описывает не шизофреника, а нормального человека, который дает интеллектуальные и аффективные реакции на непонятные ему соматопсихические явления и расстройства. Однако ни один нормальный, человек не стал бы прибегать к столь гротескным бредовым идеям для объяснения ощущаемых им психомоторных расстройств, как то делает шизофреник. Поэтому «реактивная сторона» конструкция Вернике психологически несостоятельна и расходится с клиническими наблюдениями. Вопрос о тенденции к расщеплению и диссоциации в дальнейшем становится несколько расплывчатым. Странский ограничивается образным, понятием интрапсихической атаксии, при которой больной лишается устойчивости и колеблется между диссоциированными, интеллектуальными и аффективными побуждениями. Блейлер психологизирует расщепление, разумея под ним разрыв между сознательной душевной жизнью (включая «я») и недоступными сознанию комплексами. Такое психологизирование опять таки уничтожает границу между шизофренией и невротическими переживаниями. Не может быть психологически обоснованного основного расстройства; это противоречит критерию Джексона. Тоже относится к Блейлерову понятию амбивалентности . Для Блейлера амбивалентность есть результат аффективной настроенности, которая вызывается противоречием между комплексом с одной стороны и душевной жизнью, адэкватной «я», с другой, Блейлер, также как и К речмер, усматривает корни расщепления в аффективном своеобразии психической динамики. Но если амбивалентность удовлетворительно объясняет двойную бухгалтерию, которую ведет шизофреников своем отношении к реальному миру и миру бреда, то никоим образом амбивалентность, как таковая не может рассматриваться как шизофреническое основное расстройство. Она есть психологически выводимая аффективная реакция. Клод и его школа воспользовались понятием интрапсихического расщепления и внесли в него определенное содержание. Аффективные нарушения, утрату связи с внешним миром, аутизм и сноподобный отход от действительности Клод трактует, как вторичные симптомы. В основе их лежит глубокое расстройство, «расстройство синтеза», расстройство «самонаправленности» (самодвижения — « autoconduction »). Последнее понятие, введенное Тулузом и Миньяром, Клод употребляет в значении сходном с интрапсихической атаксией Странского. По этому поводу необходимо сделать одно критическое замечание: это понятие слишком обширно, чтобы обозначить нечто специфическое для шизофреника, это есть общий признак любой душевной болезни, как таковой. Естественно, Клод должен был задать себе вопрос: чем же объясняется это расстройство синтеза. На этот вопрос он, совместно с Tison , Baruk , Морелем младш. и. др. пытался ответить, исходя из клинических наблюдений. В основе этого расстройства лежит, по его мнению, расщепление между волевой целенаправленной активностью и автоматически - вневолевой активностью. Эта диссоциация лежит в основе аутентических реакций. «Директивность», направляющая сила рассекается, расщепляется расторможенными, разрастающимися «автоматизмами». Сходство этой концепции с концепцией Вернике не может не броситься в глаза. Заслугой Клода является приведенное им доказательство того, что аффективные симптомы в шизофрении не первичны. Это последующее явление. Но и интеллектуальные симптомы также вторичны. Baruk и Морель мл. показали, что речь идет не о «расстройстве ассоциативных связей» в смысле Блейлерова «нарушения ассоциативных связей», а о «нарушении (активного) контроля над ассоциациями». Но этот ответ сводится к тому же, о чем говорил Вернике. Когда Клод говорит о появлении «относительно автономных», как бы островных механизмов, то этими же выражениями вполне мог бы воспользоваться Вернике.

VII

Наиболее интересный «механистический» ответ на вопрос о шизофреническом основном расстройстве дала французская психиатрия в лице Seglas и Ceillier вплоть до Clerambault и Н. Еу. И здесь неоспоримо влияние Вернике; это сказывается в представлении о том, что основное расстройство заключается в расторможении « automatisme mental » («психический авотоматизм»). Расторможение и разрастание автоматизмов повергает больного в « sentiment d \' automatisme » — чувство автоматизма. Аффективно и путем проэцирования из него возникают идеи воздействия и психомоторные галлюцинации, т. е. речевые галлюцинации; относительно последних S eglas блестяще доказал, что они обусловлены «внутренней речью» самого больного, «гиперэндофазией». То, что объектом этих теорий, на самом деле, являются шизофреники явствует из описаний этих случаев авторами, вообще говоря, как известно, пользующимися иной классификацией: совершенно ясно, что речь идет о таких случаях, которые все мы безусловно отнесли бы к процессуальным шизофрениям. Построения французских авторов имеют некоторые преимущества перед концепциями Вернике: 1) Они не ограничиваются внедрением (« intrusion ») психомоторных автоматизмов; Ceillier добавляет сюда еще «сенестопатии» т. е. нарушения, связанные с расстройством общего чувства, висцеральных ощущений и схемы тела. Все эти сенсорные расстройства являются непосредственной манифестацией основного расстройства и носят неврологический характер. В дальнейшем они приобретают все большее значение для выяснения структуры шизофренических симптомов у французских авторов. M ург и Эй (Н. Еу) объясняет возникновение галлюцинаций на почве расстройств неврологического характера. Клерамбо присоединяет сюда также и интрапсихический автоматизм, о чем речь впереди. 2) Французские авторы не впадают в ошибку рационализирования, характерную для Вернике. Вторичную симптоматику, являющуюся в согласии с концепциями Джексона ответом личности на основе расстройства они конструируют, исходя из очень тонко и точно обрисованной аффективной динамики.

С другой стороны, однако, французским авторам до сих; пор не удалось придти к ясным выводам о том, что собственно следует понимать под автоматизмом . Определения автоматизма разнородны и противоречивы. «Вневолевые психические механизмы» «привычные механизмы», но также и чуждые «я» механизмы», импульсивные поступки — память, ассоциации, внутренняя речь - все это «автоматизмы». Объективные критерии и критерий субъективного переживания («чуждое я») смешиваются друг с другом. Delmas выступавший на конгрессе в Блуа, (на котором проблема автоматизма была в центре интересов) с очень содержательной критикой различных определений понятия автоматизма, пришел к выводу, что вообще не существует настоящего автоматизма. Подобно тому, как неясно определение понятия автоматизма, неясно очерчена также область тех явлений, которые следует сюда отнести. К лерамбо трактует это понятие в очень узком смысле, Жанэ — чрезвычайно широко, относя к автоматизму всю подсознательную душевную жизнь. Кроме того в вопросе о происхождении автоматизмов царят самые противоречивые взгляды. В то время как Levy Darras усматривает в них «примордиальную» (первичную) «данность», непосредственно обусловленную основным органическим расстройством, другие авторы ( S ё g 1 as , Ceilllier , Levy Valensi ) усматривают органический фактор, т. е. основное расстройство в « dopossession de l \' esprit », в расторможении, во внедрении, в разрастании автоматизмов, которые сами по себе преформированы в личности, присущи ей. Другие исследователи, Жанэ например, рассматривает автоматизмы в их торможении также как и в расторможении (т. е. в их нормально подчиненном состоянии так же, как в их «выходе из подчинения») как нечто, психологически обусловленное и психологически выводимое. Nayrac говорит даже о конституции, которой свойственна тенденция к образованию автоматизмов. С решительными возражениями против этих концепций выступили Guiraud и Dide . Первый из них выдвинул то же возражение, которое мы сделали по поводу конструкции Вернике. Sentiment d \' automatisme никоим образом нельзя объяснить автоматизмом, как таковым. Это есть самостоятельное «нарушение активности и аффективности», т. е. нарушение с уб ъективного переживания, вовсе не возникающее понятным образом (рационально) как нечто вторичное из фактических автоматизмов. Свою психотическую продукцию и переработку больной черпает в нарушении переживаний, а вовсе не в механизмах автоматизма. Dide показал, что сам автоматизм есть «не причина, а следствие»: он указал целый ряд психологических моментов, благодаря которым возникает то, что французские авторы объединяют расплывчатым термином «автоматизма». И Guiraud и Dide переносят проблему основного расстройства из неврологии в психопатологию.

В противовес этой разноголосице, обусловленной неясностью понятия автоматизма, Клерамбо выступает с более стройной концепцией. К основному расстройству он относит синдром, всегда наблюдающийся при demence precoce (в смысле Мореля) и при хронических галлюцинаторно-бредовых психозах, а также при некоторых «меланхолиях». Из описания синдрома явствует, что речь идет о чисто шизофренических — в нашем понимании - состояниях. Вне шизофренического круга синдром этот не наблюдается. Синдром является непосредственной данностью органического неврологического процесса. Он обусловлен последним так же, как явления моторного и сенсорного раздражения обусловлены электризацией центров коры. Это «синдром S », названный в честь автора «синдром Клерамбо». По мнению Клерамбо, это — единственный, специфический « automatisme mental » — в противоположность всем прочим более или менее сомнительным психологическим автоматизмам — « automatisms psychologiques ». «Механистично» не только его возникновение; вся его структура и динамика непосредственно и механически обусловлены неврологическим механизмом. Последний возникает в результате токсически обусловленного патологического возбуждения церебрального аппарата. Таким образом, синдром этот автоматичен по своему возникновению, своей динамике и своей структуре, по своей завершенности и целостности, которую нельзя ни объяснить, ни изменить с помощью психологических средств. Критерием автоматичности синдрома является его независимость от «я» больного, от его воли и полная его недоступность психическому влиянию. Эта автоматичность целиком и полностью детерминирована органически.

Сущность, ядро синдрома составляют явления эхо , возникающие при патологических условиях. Эхо какого-либо психического процесса (или одного из элементов последнего) может следовать за ним во времени или совпасть с ним, или, наконец, предшествовать ему (антиципировать). В динамике симптома отмечаются те или иные особенности — положительные и отрицательные, диффузные и ограниченные, причем может иметь место и смешение этих особенностей. Сюда относятся остановки (задержки— Sperrung ), спутанность, атематичные эксплозивные высказывания или моторные импульсы, вербигерации, искаженные, причудливые, немотивированные установки, изъятие мыслей, внутренний диалог, психомоторные галлюцинации, sentiment d \' influence (чувство, переживание воздействия) — словом, сложные неоднородные явления, «которые становятся доступны сознанию лишь в своих конечных звеньях, когда они сформировались ( agences ) и консолидировались». В этих явлениях заложено уже ядро, начало дальнейшей психической переработки, «идеации». Но идеация эта проистекает не из личности больного. Ее нельзя рассматривать ни как сознательную или бессознательную, ни как интеллектуальную или аффективную реакцию личности. Она присуща « automatisme mental » как таковому, она имеет характер органический — механический. Но и дальнейшие звенья этой идеации до бреда преследования, галлюцинаций и тому подобных вторичных образований — лишь в незначительной степени обусловлены личностью больного и т. о. психологически не выводимы. «Идеоаффективные комплексы актуальный или прежние фигурируют лишь в виде включений ( inclusions ) в неврологический процесс». В большей и важнейшей своей части вторичная идеация входит в автоматизм — (« integralement automatique »). Это — органическая, механическая, прогрессивная идеация «автономная и непрерывная», которую можно было бы назвать неопластической» (« autonome et coherente , qu \' on pourrait appeler neoplasque »).

Клерамбо пытается доказать, что психологическое объяснение бреда преследования, обусловленного переживанием воздействия возможно лишь в весьма ограниченных пределах. Переживание воздействия, как таковое, «не в состоянии так глубоко переключить личность и недостаточно, чтобы породить « persecute maximum » — («настоящий бред преследования»).

Таким» образом возможность аффективного возникновения бреда Клерамбо отрицает. Основной и специфический механизм шизофрении, автоматизм ( automatisme mental ») синдрома S никакой психологии не поддается, внепсихологичен. Пытаться вскрыть его психологически — предприятие безнадежное и бессмысленное и к тому же «непримиримое с анатомически-клиническими традициями французской психиатрии» ( Heuer ).

Нельзя не воздать должное смелости и стройности этой концепции. Она завершает то, к чему стремился Вернике. Правда, она не отвечает эвристическим требованиям, сформулированным Джексоном в максиме: психические манифестации патологического процесса носят характер чисто отрицательный. Здесь же у (Клерамбо речь идет о весьма конкретных, положительных факторах; и если следовать за Джексоном, то придется сказать, что едва ли все это можно доказать. Эвристика Джексона требует, чтобы все по возможности манифестации болезни были психологически выведены из личности больного. Клерамбо не считает нужным доказывать неприемлемость подобного требования - по крайней мере в отношении к «идеации». Он ограничивается попыткой изъять свой синдром из области психопатологии. Но нельзя доказывать и конструировать органически-механический генез столь сложного психического явления, не обосновав этого эмпирически .

И все же, тем не менее Клерамбо устанавливает вехи, указывающие пути дальнейших исканий.

Перед нами стоит задача детального тонкого клинического углубления в патофизиологию мозга с тем, чтобы выйти за пределы элементарных патофизиологических представлений и вплотную подвести их к сложнейшим и тончайшим психотически м стр у ктурам. Это очень большая ответственная задача, требующая исключительной критической проницательности, но, конечно, задача огромного принципиального значения для психиатрии вообще и для учения о шизофрении в частности.

VIII

Обратимся к другой группе авторов, изучающих в настоящее время проблему основного расстройства при шизофрении. Среди авторов, объединяемых мною в эту группу, еще нет единства: можно дифференцировать четыре основных направления, исходя из методики и по существу.

То, что объединяет все эти направления, можно обозначить, как персоналистскую точку зрения, как персоналистскую позицию в постановке проблемы шизофрении. В этом они следуют максиме Джексона. Особенно ясно эту концепцию сформулировали Миньяр и в самое последнее время Эй (Н. Еу). Последний пишет: «Между симптомом и его органической основой имеется пустое место и этим обусловлены все трудности и осложнения психопатологии. Между вредностью, поражающей мозг, и клинической картиной находится личность больного. Таков основной закон психопатологии» 3 . Миньяр 4 ставит перед психопатологией задачу вскрыть в симптомах и за ними «душевное единство». Нельзя рассматривать симптомы в отдельности, изолированно от этого единства личности, составляющего сущность её. Это «душевное единство» (поскольку оно связано с сомой) проявляется в « autoconduction », самодвижении личности. Шизофренический психоз обусловлен « emprise psycho - organique » психоорганическим овладением 5 : органическое расстройство овладевает единством личности и изменяет внутреннее движение ее (« autoconduction »). В результате этого вместо самодвижения — « autoconduction » получается « subduction » 6 - так личность реагирует на « emprise ps .- org .», сохраняя свое единство. « Subduction » означает вынужденное нарушение, изменение, переключение «самодвижения», т. е. психоз; изменилась исходная позиция всех переживаний и реакций. Это общее изменение (переключение) проявляется в симптомах, которые всегда являются реактивными образованиями и никогда не обусловлены процессом, как таковым и никоим образом не возникают автоматически или механически. Шизофреническое основное расстройство — это особый вид и особое направление « subduction » — общего изменения личности, порождающего отдельные симптомы.

Еще Блейле р предпринял в свое время интереснейшую попытку подойти к основному шизофреническому расстройству в аспекте изменения «самодвижения» целостной личности. Таким образом все четыре направления, которые мы рассматриваем, стоят под знаком Блейлеровой проблематики. Шизофреническую subduction Блейлер усматривал в сдвиге личности в сторону аутизма.

Мы уже говорили о том, что аутизм может быть обусловлен самыми разнообразными причинами и в частности нередко бывает понятным следствием факторов психического порядка. Этот аргумент не исключает, однако, возможности того, что в основе всех расстройств при шизофрении лежит аутизм. И именно к нему Блейлер сводит все явления, характерные для шизофренического психоза: отход от реального мира, эгоцентризм, искаженное восприятие действительности, бред и галлюцинаций, однобокость и застывание в мышлении и поведении со всяческими искривлениями и чудачествами, аффективное притупление и амбивалентность, манерность в речи и в моторике и т. д. Подобное толкование оказывается очень простым, если не обращать внимание на структурное своеобразие шизофренических симптомов. Те общие определения шизофренического расстройства, которые давались в свое время — диссоциация, discordance ( Chaslin ), расщепление, аффективный распад, аффективное оскудение — можно также свести к аутизму, как к первооснове. Но Е. Минковский убедительно показал, что все же аутизм нельзя рассматривать, как шизофреническое основное расстройство и что аутизм и при шизофрении является вторичным, выводимым симптомом. Он показал, что аутизм вообще нельзя рассматривать, как нечто единое, однородное, что понятие аутизма — это сборное понятие, объединяющее по внешним признакам, самые разнообразные установки и состояния. Особенно важно, что здесь встречаются не только тенденции к пассивной изоляции, но и, безусловно, активные тенденции, правда, своеобразно застывшие и односторонние. Никоим образом аутизм не есть аффективно маломощная мечтательность, как полагает Клод. Так, например, Минковский описывает шизофреника, в своем образе жизни неукоснительно придерживающегося определенных теоретических принципов, односторонность и безжизненная схематичность которых исключает всякое общение с внешним миром. Он описывает шизофреническое недовольство, шизофренические раскаяния, шизофреническое рационализирование, как разные формы аффективных или интеллектуальных установок. Здесь уже никак нельзя говорить о едином аутизме. Эти установки являются тем, что остается в распоряжении больного, чтобы установить то или иное отношение к окружающему миру и к самому себе. И мечтательность есть лишь одна из подобных установок, которой ограничивается внутренний и внешний мир шизофреника. Эти установки становятся для личности ведущими постольку, поскольку другие возможности живого активного контакта парализованы психозом.

«Аутизм» таким образом есть следствие, а не причина.

Мы видим, следовательно, что психологическое единство понятия аутизма оказывается мнимым и тем самым исключается возможность рассматривать аутизм, как основное расстройство. Основное расстройство должно находиться на большей глубине, его надо искать в некоем едином изменении самой организации, структуры личности, которая психологически уже невыводима и которую просто нужно принять как органическую обусловленность. Минковский разными путями пытался подойти к этому изменению. В самых последних своих работах он избирает тот же путь, что и Людвиг Бинсвангер, Шторх и Франц Фишер: путь называемый ими антропологической психиатрией . Это и есть второе направление, вторая форма персоналистской концепции.

Это направление ставит себе задачей изучать «мир» душевно больного, созданный им или измененный его переживаниями, изучать «действительность», в которой он живет, с которой он сталкивается и к которой устанавливает то или иное отношение. Минковский высказался об основном шизофреническом расстройстве с этой точки зрения. Он пришел к следующим выводам; мир маниакально-депрессивного изменен в элементах восприятия времени, мир шизофреника изменен в своих пространственных элементах (а в результате этого уже вторично также и в элементах времени). Шизофреник пребывает в ином пространстве и он по-другому относится к пространственным качествам, свойствам реального окружения и самого себя — в этом его основное расстройство. Речь идет, конечно, не о геометрическом пространстве, а о «переживаемом» пространстве, в котором предметы освещены или затемнены, красочны или бесцветны, находятся вблизи или вдали, насыщены (« ampleur ») или скудны, находятся в покое или в движении, ясно очерчены или расплывчаты и т. д. Это то пространство, в котором больной движется, в котором он сталкивается с предметами, в котором он соприкасается с ними так же, как они с ним.

Не вдаваясь в оценку этой концепции Минковского, я хотел бы все же отметить, что, несмотря на весь приводимый им казуистический материал, она не представляется мне доказательной; она сконструирована слишком теоретично. В одной из прежних своих работ Минковский сводил основное шизофреническое расстройство к изменению переживания времени . Но когда Л. Бинсвангер и другие исследовали нарушения переживания времени у маниако-депрессивных, Минковский видоизменил свою концепцию и тогда он приписал синтонному принципу расстройства элемента переживаемого времени, а шизоидному — элементы переживаемого пространства. Но ведь уже само по себе противопоставляющее, антитетическое координирование ман. депр. психоза и шизофрении оправдано лишь исторически, в плане развития учения Крепелина. Нет никаких реальных оснований к такого рода «симметричной» антитезе. Она так же необоснованна, как, например, противопоставление дизменорреи и свинцового отравления. Нарушения переживаний времени и пространства встречаются при самых разнообразных психозах и невротических состояниях. Особенно часто мы наблюдаем их при состояниях страха, при деперсонализации, при симптоме Cotard \'а - в меланхолии, в первых фазах отравления гашишем и при аменции — но, кроме того, также и при шизофрении. При этом нарушения переживания времени и пространства неизменно переплетаются друг с другом. Явления эти так часто встречаются в клинике при самых разнообразных состояниях, что уже одно это обстоятельство не позволяет трактовать их, как специфические элементы шизофренического основного расстройства.

Нарушения активности составляют основное расстройство при шизофрении: такова третья концепция персоналистского направления. Особенно яркое и интересное свое отображение эта концепция нашла в большой работе Берце, опубликованной в 1914 году; из всех работ, посвященных психопатологии шизофрении, вплоть до настоящего [времени, работа Берце бесспорно занимает первое место. Она дает материал для разработки проблем шизофрении. Берце, подвергает функциональному анализу психологическую структуру всех шизофренических симптомов. В результате этого анализа он устанавливает «гипофункцию» психической активности, которая психологически невыводима. Эта недостаточность психической активности, эта «динамическая недостаточность отдельных интенций» непосредственно обусловлена церебрально.

Благодаря этой концепции становится понятной « Aktverarmung » шизофреника (утрата действенности — Майер-Гросс), становится понятным однобокое «застывание» в поведении, которое описал Минковский, аутизм и все остальное. В французской литературе плодотворно развил эту мысль Эй (Н. Ey ) так же и Guiraud .

Вследствие снижения активности, усилия, напряжения (« effort ») психическая жизнь шизофреника снижается до уровня гипобулических и гипоноических механизмов в смысле Кречмера. Психическая жизнь шизофреника протекает в тех глубинных слоях, в которых требования логики уже не имеют значения, которые получают импульсы от аутистических влечений и представлений; в этих сноподобных сумерках зарождаются бредовые и галлюцинаторные переживания.

Не подлежит сомнению, что Берце уловил очень существенный момент в функциональных механизмах, лежащих в основе значительной части симптомов, наблюдаемых при шизофрении. Его заслуга нисколько не умаляется тем, что выдвинутая им формулировка основного шизофренического расстройства не может быть признана целиком и полностью правильной. С одной стороны она слишком широка. Недостаточность психической активности наблюдается и у психастеника, у безвольного психопата, и у меланхолика, и у дементного органика. С другой же стороны эта формулировка, слишком узка. Систематизированный бред, галлюцинаторное и психомоторное возбуждение свидетельствуют зачастую о повышении психической активности, хотя, конечно, направленность и характер такой активности болезненно искажены. И это искажение — особенно при бредовых переживаниях и установках — представляется нам более характерным для шизофрении, чем неспецифичная слабость.

Предпосылки «антропологической психиатрии» Л. Бинсвангера и Минковского, равно как и психопатологии активности, разработанной Берце, содержатся в четвёртой концепции. Это то направление, которое создал Ясперс своей «Общей психопатологией» в 1913 г . Ясперс впервые предоставил в распоряжение психопатологии адэкватную методику. Как известно, этот метод он назвал «феноменологическим» и известно также, что вокруг этого метода разыгралась философская дискуссия — дискуссия, которая послужила для антропологической психиатрии поводом пересмотреть свои методологические установки в духе философско-мистических и метафизических взглядов Бергсона и Гейдегера, и тем самым окончательно отойти от естественнонаучного рассмотрения проблемы. Психиатрия должна признать заслугу Ясперса в том, что он был первым, кто пытался методически исходить из субъективных переживаний данного больного, воспроизвести внутренне эти переживания и проанализировать их субъективную структуру и субъективное содержание. До него психопатология подходила к симптомам, так сказать, извне, рассматривала симптомы вне их субъективной обусловленности. Сущность методики Ясперса именно и сводится к тому, чтобы уловить и обрисовать субъективные переживания больного в том виде, в каком они даны его сознанию. Он полагал, что таким путем удастся обнаружить два ряда явлений: во-первых, явления психологически понятные, а, во-вторых, явления и связи, совершенно недоступные, какому бы то ни было пониманию. Последние именно являются признаком психотического процесса, который в том и проявляется, что он, как нечто чуждое, инородное, врывается «непонятным» образом в «понятные» связи переживаний.

Шильдер, ван дер Гооп, Г. Гартман и я возражали Ясперсу, указывая на то, что не все люди идентичны в «понимании». Это обстоятельство таит в себе источник ошибок: посторонний человек и его способность «понимать» должны служить критерием того, что происходит в психике больного. Здесь, в этом пункте, мы расходимся с Ясперсом. Мы нуждаемся в объекти в ном психологическом масштабе, который оградил бы нас от ошибок субъективизма, что особенно важно в психопатологии. Но это замечание не мешает тому, чтобы мы следовали требованию Ясперса внутренне воспроизводить психотические переживания в их субъективной данности. В анализе этих данностей психотического переживания мы усматриваем чрезвычайно важный методический принцип, который дает нам возможность осветить, так сказать, изнутри основное шизофреническое расстройство. Этот объективный метод описания и анализа заключается в том, чтобы, исходя из субъективной данности переживаний и прибегая с величайшей осторожностью и как можно более разносторонне к помощи абстракций проникнуть в структуру этих данностей. Руководящий принцип этого абстрагирования заключается: в том, чтобы дифференцировать в переживаниях больного субъективный полюс ( Ichseite ), объективный полюс ( Oibjektseite ) и взаимоотношение этих двух полюсов. Таким образом, наше абстрагирование стремится к тому, чтобы установить, так сказать, как образуется, как складывается переживание больного в его формальном и структурном своеобразии. При этом мы наталкиваемся на препятствия, т. е. на элементы, которые психологически невыводимы: они то и обусловлены церебральным процессом. В этом направлении разрабатывали проблему шизофрении авторы, группировавшиеся вокруг Ясперса. Гейдельбергская клиника, в первую очередь Груле и Майе р-Гросс, изучали в этом направлении отдельные симптомы и синдромы, За ними последовали и другие авторы. Каждый раз анализ продол жался, проводился до тех пор, пока, выражаясь образно, семафор не закрывался, пока не возникали непреодолимые препятствия, что указывало на наличие первичного, психологически невыводимого расстройства, т. е. непосредственно процессуального фактора. Эти непосредственные признаки процесса обнаруживались при психомоторных и речевых расстройствах, при некоторых расстройствах настроения, в первоисточниках некоторых видов бредообразования (оригинарного), в области переживания собственного «я», в механизмах мышления. Я подчеркиваю еще раз, что все эти явления трактовались, так сказать, не извне, не в их внешнем оформлении, завершении, а изнутри, как субъективные данности, исходя из «я» больного.

В этом новом направлении нашей исследовательской работы я усматриваю большой методологический прогресс и им мы обязаны Ясперсу. Однако, ни сам Яс пер с, ни его последователи не смогли привести вскрытые ими первичные расстройства к единому знаменателю, расположить их, так сказать, в одной плоскости. Груле, в частности, в своей «Психологии шизофрении» решительно возражает против слишком поспешных попыток конструировать единое основное расстройство в единой плоскости. Для него не совсем ясно, можно ли вообще с помощью, одних лишь психологических средств перекинуть мост от первичных симптомов к основному расстройству.

Если стать на такую точку зрения, то придется довольст воваться тем, чтобы просто собрать воедино отдельные первичные симптомы шизофренического процесса без всякой связи друг с другом.

Берце приводил доводы в пользу того, чтобы усматривать о сновное расстройство в ослаблении связи между корой и стволом. Аналогичную мысль высказал и Макс Леви (М. Lowy ). Оба автора говорили об этом еще до того, как вступила в свои права патология подкорковых ганглиев; последняя подтвердила ценность и значение этих предположений. В общем, в нозологическом плане они схожи со взглядами Клейста, Клода и Б а р ю ка. Это совпадение взглядов, конечно, очень ценно и существенно и безусловно дает известное направление дальнейшим нозологическим исследованиям—но об основном расстройстве, обусловливающем шизофренические симптомы, о том, что психологически лежит в основе всех этих симптомов и их объединяет - мы все же ничего не узнаем из этих концепций.

Последовательнее, чем все другие, придерживается требований Джексона Карл Шнейдер: он хотя и усматривает в. основном расстройстве нечто психическое, но в попытках охарактеризовать его пользуется, так сказать, обходными путями. Он пытается уяснить их себе образно, по аналогии с известными примерами (моделями — Modellvorgange ). Он прибегает к примерам, взятым из переживаний психического функционирования и. поведения в состояниях переутомления. Он изучает формальные особенности, неизменно присущие всем психическим проявлениям и переживаниям в состоянии переутомления и в шизофрении. Здесь он обнаруживает полную аналогию. Те формальные признаки, которые он при этом вскрывает в шизофренической психике, частью представляют огромный интерес, частью же слишком общи и неспецифичны, чтобы удовлетворить наши психопатологические запросы.

Что касается проводимой К а рлом Шней де р ом аналогии с состоянием утомления перед засыпанием, то в этом вопросе он целиком прав. И то, что такая аналогия существует, конечно, не случайно. Явления в состоянии: переутомления вполне могут служить образчиком, штандартом, так сказать, для всех тех патологических состояний, в которых «я» борется с воздействием на него чуждого, соматогенного фактора с «порабощением», с « emprise psychoorganique ». Ибо переутомление очевидно обусловлено постепенно нарастающей аутоинтоксикацией. Но уже из этого явствует, что переутомление является образчиком не только для специфически шизофренических механизмов, но для всех вообще экзогенных реакций, выраженных в легкой степени. Таким образом, для изучения шизофренического основного расстройства эта аналогия является лишь одним из вспомогательных средств, правда, интересным и поучительным.

IX

Если и позволю себе в заключение коснуться моих собственных взглядов, то опубликованные мною, начиная с 1914 года, работы свидетельствуют о том, что шизофрению я рассматриваю, как органический процесс соматогенного происхождения, вызывающий в больном, специфического характера, реакцию всей личности в целом.

В отдельных случаях, при наличии определенных условий и особого предрасположения, этот соматогенный процесс может быть мобилизован психическим фактором. В большинстве случаев, однако, психический фактор роли не играет и сомато-аутотоксическое начало вступает в силу независимо от первого.

Я не отрицаю соучастие конституциональных факторов. Но их безусловно нельзя идентифицировать с соматогенным процессом во-первых, и во-вторых, одних только конституциональных факторов недостаточно для того, чтобы обусловить процесс. Процесс никогда не является только лишь «кульминационной точкой» этих конституциональных факторов. Последние неспецифичны ни в отношении процесса, как такового, ни в отношении провокации его, ни в отношении психотической симптоматики,

В этиологии шизофрении конституциональный фактор не обязателен, а факультативен. Есть случаи, где он полностью отсутствует, Иногда им определяются тяжесть и длительность процесса.

Сам токсопатический процесс протекает коротко или длительно, вяло или бурно, фазами или сдвигами, быстро или медленно. Но, что особенно важно, он протекает в более легкой и более тяжелой форме. При соответствующей интенсивности и длительности он вызывает в мозгу стойкие, необратимые гистопатологические изменения. Но бывает и так, что первые сдвиги, а иногда и последующие протекают настолько легко и настолько непродолжительно, что гистопатологические поражения при известных обстоятельствах восстанавливаются и могут бесследно пройти.

Определенно базируясь на такой концепции патогенеза шизофрении, мы, тем самым, отвергаем постулируемую Блейлером и его школой внутреннюю, закономерную связь между шизофреническим процессом и всеми теми психопатическими характерологическими типами, которые обозначают как «шизоидные». Последние должны быть отнесены к области психопатий и неврозов; с психозом «шизофрения» они ничего общего не имеют.

Таким образом, по нашему мнению, проблема специфической генетики и проблема связи шизоидии и шизофрении эвристически отходят на задний план. С помощью статистических методов, как то делает генетика, нельзя ни отграничить, ни качественно определить конституциональный фактор. Совсем другое дело, что существуют легкие и даже абортивные формы течения шизофрении, дающие частичную ремиссию, но оставляющие известные изменения личности в аффективной сфере и в смысле поведения, в смысле установок. Таким изменением является аутизм: это вторичный симптом, который может быть обусловлен также и иными, в том числе психическими факторами, но который в подобных случаях мягкой шизофрении — Schizophrenia mitis —остается в качестве резидуального симптома по миновании процесса.

Проблема патогенеза шизофрении — целиком и полностью проблема гуморально-патологическая, с учетом взаимозависимости с церебральными факторами. В этом направлении делаются теперь первые шаги, но значение их огромно.

В области учения о шизофрении психопатология ставит себе задачей установить ведущие синдромы, вскрыть их специфически шизофренические структуры и вывести последние из первичных процессуальных факторов. Структурно нельзя вывести первичные факторы из психической жизни больного с помощью психологических методов. Они непосредственно обусловлены процессом. Но нельзя конечно допустить, что процесс порождает эти факторы, как мыслит Клерамбо чисто локализационно, механистически или органически. На самом деле между процессом и симптомом неизменно включена личность б-го. Максима Джексона должна применяться неукоснительно.

Нецелесообразно проводить такого рода психопатологический анализ, такого рода психопатологическое выведение на материале исходных состояний. Доводы в пользу этого утверждения приведены Берце. Совершенно очевидно и обусловлено диагностическими требованиями, чтобы психопатологический анализ начинался с первого же момента, когда процесс только начинает видоизменять душевную жизнь больного. В этом отношении клиника шизофрении нисколько не отличается от всех прочих клинических построений в медицине. Это требование выполнимо. Но для этого необходимо, следуя примеру Ясперса, проявлять больше тщательности в методике психопатологического анализа, чем это обычно делалось в последнее время.

Нельзя сводить методику, как это делает Блейлер, к очень тонкому, правда, но все же вульгарно-психологическому анализу содержания симптомов и динамики аффектов; это не удовлетворяет требований строгой научной методики так же, как не удовлетворяет их пластические, но чисто внешние описания поведения Крепелина или скороспелые локализационные выводы Клейста с их малообоснованной терминологией.

Основное расстройство есть тот последний этап, тот последний форт, которым должна овладеть клиническая психология если она хочет ориентироваться на нозологию. Это есть та последняя стена, которая отделяет ее от соматопатогенеза и та последняя стена, овладение которой сближает ее с патогенезом.

По существу ведь вопрос о психотическом основном расстройстве напрашивается сам собой и с незапамятных времен играет огромную роль в клинической психиатрии. До тех пор пока не установлен точно патогенез того или иного заболевания или группы заболеваний, психиатрия в кли нико-психологическом плане обязательно с неизбежностью и исключительно ориентируется на основные расстройства. Это мы видим на протяжении всего развития научной психиатрии. Понятия мании, меланхолии, делирия, Корсакова конструировались, как клинические картины именно на основе соответствующего основного расстройства. Вспомним органические психозы. Вся эта большая группа была выделена в клинике прежде в сего по пр и знаку основного расстройства — деменции. И только позже уже началась дифференциация этой группы по соматологическим и патогенетическим признакам. Но первоначально выделение всей этой группы в целом оказалось возможным именно на основе понятия деменции, на основе замедления, затруднения и полного уничтожения интеллектуальной деятельности, придающих психозу тот специфический, «органический» характер, который и является основным расстройством. Это основное расстройство мы усматриваем и в распущенности паралитика и в его эйфоричности, и в его мегаломании и в его апатичной или ипохондрической слезливости; и точно также мы усматриваем этот органический налет, т. е. основное расстройство, в мнестических расстройствах артериосклеротика или в упрямой и нелепой эгоцентричности сенильного больного. Когда в процессе дальнейшего развития соматологические и патогенетические искания побудили дифференцировать эту органическую деменцию, возник вопрос в какой мере эта деменция во всех случаях одинакова и однородна и можно ли обнаружить различия в отдельных, патогенетически различных, заболеваниях. Таким образом, становилось необходимым искать дальше, что лежит в основе того или другого вида деменции, ибо в процессе клинической дифференциации первоначальное широкое понятие деменции, как основного расстройства оказывалось уже недостаточным. Идя в этом направлении мы достигли огромных результатов — вспомним хотя бы учение об афазии и апраксии. Это учение именно ведь и ставит вопрос о специфическом основном расстройстве определенных клинических картин.

Там, где изучение патогенеза отстает от клиники, как это имеет место в области шизофрении, там неизбежна постановка вопроса об основном расстройстве, т. е. об общем, присущем всем страдающим данной болезнью отличительном признаке всех психотических симптомов. Здесь, таким образом, изучение основного расстройства неизбежно предшествует изучению патогенеза. Возможно, конечно, что когда патогенез будет ясно и точно установлен, учение об основном расстройстве утратит свою актуальность , но пока мы патогенеза не знаем мы принуждены, если мы хотим клинически дифференцировать и классифицировать, ориентироваться на основное расстройс т во. Это есть эвристическое требование . Было бы совершенно неправильно понимать основное расстройство таким образом, что это де есть такое расстройство, из которого можно вывести всю без остатка симптоматику данной клинической формы. Это было бы голым теоретизированием, спекуляцией, ничего общего не имеющей с научной эмпирикой. Говоря об основном расстройстве, мы исходим из симптомов и ищем то объединяющее; общее им всем расстройство, к которому сводятся первичные корни симптомов. Основное расстройство лежит в основе, фундирует эти первичные элементы симптома, но оно не содержит их в себе, а если бы мы вздумали выводить, дедуцировать всю симптоматику из основного расстройства, то последнее должно было бы, именно, содержать в себе симптоматику. Основное расстройство непосредственно обусловлено церебральным процессом.

Я подчеркиваю: психопатологический анализ не есть самоцель. Психопатологический анализ необходим нам на данном этапе учения о шизофрении, как, средство клинического отграничения шизофрении; этот анализ подчинен основной задаче клинического исследования — р аскрытия этиологии и патогенеза на основе патофизиологии, био химии, морфологии и т. д.

Итак, следуя «редуктивному» методу, мы анализируем переживания шизофреника. В моих «Перспективах психиатрии», я, в этом направлении, подверг исследованию отдельные формы шизофренических переживаний. Я считаю излишним подробнее вдаваться в этот вопрос в данном контексте. В нарушении структуры переживания я усматриваю ту последнюю, психологически невыводимую данность, к оторая непосредственно обусловлена процессом». Здесь я скажу лишь совсем коротко о том, как я представляю себе это нарушение структуры: в каждом полноценном переживании можно различать субстрат или материал переживания (т. е. то, что является объектом переживания, то, на что переживание направлено) и качество переживания (т. е. то, как именно этот субстрат переживается, например, в волевом усилии эмоционально и т. д.). Считая, что каждое переживание есть интенциональный акт, я говорю о субстрате (материале) и качестве интенции. Для реализации полноценного переживания требуется соответствие, созвучность интенционального субстрата и интенционального качества: нельзя видеть звуки и нельзя слышать цвета. В шизофреническом переживании это соответствие нарушено: субстрату его не хватает тех звучаний, тех тональностей, которые неизменно присущи ему в нормальном переживании. «Я» сохраняет свою интенциональность, но эта интенциональность, если можно так выразиться, повисает в воздухе, не реализуется, вследствие искажения, вследствие инадакватности субстрата. Такого рода нарушение структуры переживания я и рассматриваю как основное расстройство, наличие которого есть клинико-психопатологический критерий диагностики «шизофрения». Все прочее, вся последующая психотическая манифестация процесса представляет собой уже сложный продукт взаимодействия с целостной личностью. Таким образом, я решительно не согласен с Клерамбо, который «идеацию» (напр. бред) рассматривает как непосредственную данность процесса. Идеация привносится личностью. Но если я усматриваю заслугу «персоналистов» именно в том, что они учитывают это обстоятельство, т. е. участие личности в болезни, то я никоим образом не могу согласиться с их попытками выводить болезнь из ли ч ности . Последнее невозможно, ибо первооснова шизофрении есть болезнь организма, принуждающая личность к специфическим ответным реакциям. Т. о. с персоналистами я расхожусь в том, немаловажном отношении, что; считаю необходимым строить весь психопатологический анализ на основе нозологии, исходя из безусловного признания органической болезни и в рамках этой болезни.

Это и дает мне основания считать, что мои попытки (в этом контексте изложенные, конечно, совершенно схематически) подойти к шизофрении в психопатологическом аспекте, объединяют, синтезируют все то ценное, что завоевали для психиатрии Крепелин и Блейлер, Клерамбо и Берце.

Комментарии.

  1. Статья проф. А. Кронфельда представляет большой интерес по исчерпывающей прямоте и широте охвата темы, и постановкой вопроса о необходимости синтеза нозологической точки зрения Крепелина и психологических исследований Блейлера, неврологических исканий французских авторов и персоналистского направления. Однако мы должны сказать, что такого рода синтез требует, прежде всего, последовательно материалистической критики всего синтезированного материала и только тогда получает свое выражение в некоторой новой точке зрения, чего автор не дает и по существу остается на персоналистских позициях. (Прим. от ред.)
  2. Случай д-ра Каплинского.
  3. Н . Еу — Hallutinations ex Delire — Париж 1984 стр . 22.
  4. Mignard — L\'unite psychique etc — Париж 1928.
  5. Смысл понятия emprise , ps .- org . у Миньяра — закрепощение, порабощение, пленение, подавление, овладение; последний термин представляется нам наиболее подходящим.
  6. Autoconduction — самодвижение, свободное, движение, самонаправленность; subduction — движение «в плену», закрепощение движения.